Часть 22 : Лучше скажите : вы знаете ,что такое теннис ?

На удивление голова утром не болела. Ныла до болезненных вздохов лишь шея, от сна на диване. Потянувшись, Софи расплылась в радостной улыбке от воспоминаний о вчерашней свадьбе. Впервые за полгода она увидела людей, общество, в котором ей было очень комфортно, увидела близких, обожаемую младшую сестру, которая заливалась слезами счастья рядом с красивым и любящим женихом. Она вспомнила рассказы Цели о том, как они с мужем уедут в Италию, будут жить на берегу моря под лучами южного солнца. Счастливый конец, свидетелем которого непосредственно стала она, но который, всё же, прошел мимо. Светлые фрагменты вчерашнего дня сменились туманными и темными, неизвестными и до ужаса приятными. Софья зарылась головой в подушку, желая отыскать там защиты, но подушка не пахла ни леденящей мятой, ни хвоей, ни перецем, ни табаком. — Вот уж точно чёрт, — ударила она по простыни и вскочила с кровати. — Кто вам позволил брать мои вещи без спроса? — Бенкендорф отвёл взгляд от позаимствованного им вчера стихотворения, посмотрев на входящую в столовую Аракчееву. Та усердно потирала шею. — Полностью с вами согласен, обыск был бы лучше, — ехидно улыбнулся он замолчавшей в мгновение девушке. — И поменьше бы спали на диване — Отдайте стихи, пожалуйста, — Софья ненавидела, когда так беспордонно влезали в душу. А стихи были её душой. — Это мои личные записи, то, что вас не касается. — Я их всё равно уже прочел. Тем более, вы писали обо мне. — Бенкендорф не показывал ей своего внутреннего ликования. — Даже это вам не даёт никакого права... — Софья Алексеевна, опять ругаться будем? — Сами виноваты. Предупреждаю: кидаться тарелками, ножами и вазами начинаю сразу. — Позавтракайте, а потом делайте что хотите. Бенкендорф уезжал уже вечером, когда спал дневной зной. Аракчеева сидела в лёгком синем платье и накинутой на плечи золотой шали с цветами и бахромой. Вид её был каким-то задумчивым и даже грустным. — Ну что вы, Софья Алексеевна? — вышел к ней генерал в уже застегнутом мундире и зачесанной челкой. — Да вы присядьте. Вы знаете, откуда пошла традиция садиться на дорожку? — не отводя взгляда от садящегося за поле солнца, спросила она и продолжила, когда мужчина присел рядом. — Поведайте, - начал всматриваться туда же мужчина. — Чтобы не забыть ничего. Всегда собираешься в суете какой-то, что-то забывается. А тут присел, успокоился, выдохнул, вспомнил тысячу раз, что взял, что не взял... Он лишь кивнул, и просидели они так ещё какое-то время, наслаждаясь деревенским покоем, который присущ только нашим диким и необжитым светским обществом местам. Всё тут кажется чуднее и красивее. Потом мужчина молча встал, а за ним и барышня. Он стремительно направился к карете и обернулся. Алое небо по-особенному отражалось в её глазах, стал заметен рой веснушек, которые дамы обычно прятали. Каждый не знал, что сказать. — Вам очень идёт синий цвет, - он осторожно окинул взглядом Софью.. — Спасибо. Они легко поклонились друг другу на прощание, и, когда он садился в карету, Софи спросила. — Вы ничего не забыли? — Забыл — Так вернитесь или скажите, я принесу. Бенкендорф выдохнул и промолчал. Только небольшой дом скрылся за аллеей высоких тополей, Бенкендорф сказал. — Я вас забыл, дражайшая Софья Алексеевна. По приезде в столицу, генерал без промедления сел за работу. Все только удвилялись тому, с каким усердием он после возвращения работал. После восстания Бенкендорф не спал сутками, сильно уставая, поэтому работал уже не так активно, но сейчас прямо до удивления, кропотливее обычного. Аромат диких цветов и неприятная духота вызывали лишь желание поскорее выйти из кабинета царя, но Бенкендорф продолжал стоять с завидным спокойствием. — Александр Христофорович, чьи книги нашли у декабристов? — вопрос императора выбил его из колеи. Николай Павлович был так шокирован восстанием, что лишний раз при нем боялись упоминать декабристов. — Пушкина и Аракчеевой, Ваше Величество. — Доставьте мне их обоих, — Николай посмотрел на молчавшего Бенкедорфа, убеждаясь, что тот его понял. Когда генерал уходил, император окликнул его. — Думаю, нам нужно попробовать… - Бенкендорф обернулся. — Всё-таки пряником.

***

Октябрь ещё дышал летом, и недолгие дожди только начали проникать в него. Две кареты подъехали одновременно ко дворцу в Москве. — Саша! — крикнул давно забытый и родной голос. — Софи! Как они изменились, кажется, они не узнали бы друг друга, если бы не многолетняя святая дружба. Пушкин изменился, возмужал. Как давно они не виделись и как были рады встретиться и знать, что они живы, что пока, хоть на какое-то время, они точно вместе! Ведь иметь рядом людей, близких нашей душе и сердцу очень важно. Пушкин взял Аракчееву под локоть, пока он шли вдоль длинных роскошных коридоров навстречу неизвестности. Такая форма близости придавала им уверенности. Но вот показался силуэт мужчины в красном костюме. — Вы кто? — Мы вас не боимся. Твердый тон двух ссыльных поэтов развеселил мужчину. — Любезные мои, — Николай обернулся, но не смог продолжить, т.к. те сразу же узнали его и поклонились. — Ну что вы, господа, бросьте, — Романов в знак приветствия чуть склонил голову в адрес Пушкина, затем взял руку Аракчеевой, легко ее поцеловав. - Очень приятно познакомиться с вами. «А что, если дать ему сейчас по лицу?» — посетили приятные мысли светлую женскую голову. Ни Пушкин, ни Аракчеева не знали, как себя вести правильно, но ссылки научили их одному уже точно: иногда помолчать. До боли знакомая темная высокая фигура возникла подле царя. — Знакомьтесь, Бенкендорф Александр Христофорович, — улыбнулся по-змеиному Николай Павлович. — А мы с ним уже знакомы, — язвительно улыбнулись господа поэты. — Александр Христофорович, вы переехали в новый кабинет? — с шутливой участливостью спросила Софи, вспоминая их с Сашей первый допрос. Пушкин поддержал её довольной улыбкой. — Да, — самодовольно протянул царь, взглянув на верного цензора. — Бенкендорф у меня теперь шеф жандармов, даже графа ему дал. — Будьте добры обращаться соответственно, — грозно сверкнул он глазами. «А куда очки дел?» — подумала вдруг Аракчеева. Она была по-детски рада видеть Бенкендорфа. Странные чувства испытывала она к нему. Хоть и был противным, но таким уже родным стал. Но это учительское «Будьте добры…» вызвали больше желание шутить дальше. Потому Пушкин сдержанно кивнул, а Софья сделала реверанс. — Бросьте, любезные, - император приобнял их за спины и повел в сторону больших дверей. — Лучше скажите: вы знаете, что такое теннис?