Часть 35: Прощай, жизнь !

Крюденер была недовольна, но с государем спорить не стала. Зато теперь активизировался Дантес, метаясь между Гончаровой и Бенкендорф. Но Софья ему быстро от ворот поворот дала. Молодой человек был очень этим недоволен. Пылкая невоспитанная душонка решила пустить слушки про Наталью Николаевну и Софью Алексеевну Но о графине Бенкендорф и Дантесе не судачили сначала только из-за её мужа. У Гончаровой же всё было намного хуже. Из-за её мужа на неё наоборот нападали ещё сильнее. Только Софья знала, что на самом деле думала Натали, что она чувствовала и что на самом деле происходит. Не раз она приходила поговорить с Сашей. Тот выглядел, мягко говоря, не очень и смахивал на параноика. Поэт сначала не думал о том, что говорили в обществе о Дантесе и его жене, но постепенно начал и даже поверил. Бенкендорф ещё чаще теперь бывала с друзьями, стараясь помочь. Как-то Пушкин накричал на Софью. Он кричал, что та ничего не знает, только ответка ждать себя долго не заставила. Поживи десять лет с военным, и генеральские замашки появятся как родные. — Разговаривать так будешь с трактирной девкой! Вспомнил всё, что было у нас в прошлом, собрал мозги в кучу и засунул своё эго себе в заднее место! — Саша даже вздрогнул от неожиданности и опустил голову, словно школьник. — Эта женщина тебе четверых детей родила, она с тобой все время была, а ты кроме того, что стал ей пренебрегать, так ещё и обвиняешь её в такой подлости и мерзости! И забываешь, что ей ещё сестру замуж надо выдать и что она просто хороший и приятный человек, который хочет жить и видеть ещё что-то, кроме пелёнок! — остановить Софью Алексеевну было невозможно и спорить также. Бенкедорф лишь устало потирал переносицу. Битый час два поэта, думающие эмоциями, общаются только на повышенных тонах. Зачем его притащили? Этим вопросом проще не задаваться и просто принимать происходящее. — Вы, мужчины, не рожаете этих детей, не думаете, что детей носить сложно! Ребёнок — это колоссальный труд, труд неблагодарный со всех сторон, но дети хотя бы ничего нам не должны, но вы-то! Дети носят ваши фамилии, ваши отчества, чаще похожи на вас! А занимаемся ими днями и ночами в основном мы! — Душа моя, напомните мне, пожалуйста, — Александр Христофорович обвел рукой комнату, но понял, что если продолжит: «Почему я тут сижу и смотрю в свой выходной, как на вас кричит Пушкин и как вы отчитывает его за пьянки», то будет Бородино и французы. — Потому что я в вас ножом не кинула только благодаря ним и потому что они наши близкие люди, наши друзья, — таким же генеральским тоном ответила Софи мужу. Она редко была настолько серьезной и это вызывало у графа такое умиление, что он не сдержал ласковой улыбки. — Но ладно ещё этот, — махнула она рукой на Бенкендорфа и получила вопросительный оживившийся взгляд. — Но ты-то, Саша! Ты бы вместо карт с женой на бал съездил, станцевал бы с нею. Потому что ты её муж и… И вообще, почему я должна это объяснять?! Александр Христофорович взял свою разнервничавшуюся любовь за плечи и усадил в стоящее рядом кресло. — Александр Сергеевич, если бы вы были с Натальей Николаевной, то танцевала бы она с другим? — Пушкин покачал головой. — Вот, — указал граф на жену, — схема проверенная. — Я на это оскорблюсь потом, — хмыкнула Софья Алексеевна. И вроде мозги кудрявому вправить получилось. На время всё стало тише и спокойнее. Это только на время. Пушкин стал чаще появляться рядом с женой. Гончарова цвела как майская роза. Но если у Крюденер ещё какие-то мозги были, то у Дантеса их не было. На этот раз слухи так прижали несчастных подруг, что выходить из дому было страшно. В ноябре многим от неизвестного был прислан оскорбительный пасквиль в адрес Натали и Софи. — Барышня, ну куда же вы? — молодой парень-жандарм пытался остановить взвинченную графиню. — К Бенкендорфу! — постаралась оттолкнуть его Софи, но тот оказался сильнее и явно ожидал такого. — К нему всем надо, — отвечал парень. — Вы ему кто, что вам так срочно? — Я ему жена! — а вот такого жандарм не ожидал и отступил. — Душа моя, что случилось? Софи сейчас совсем не хотелось слышать этот строгий тон мужа. Бросив на стол стопку каких-то бумаг, она едва не задыхалась: — Господин Бенкендорф, может ваша контора заниматься чем-то, кроме литературы, которая, якобы, портит общество? Можете заниматься чем-то реально нужным? Александр сначала хотел возмутиться, но нахмурился и взял в руки лист. Увидев его содержимое, граф понял причину такого негодования любимой. Он был просто в ярости. Как кто-то посмел распространить такую пошлость о его жене, о его семье?! — Саша, я не могу, — качала она головой. — Только не отправляй меня домой, пожалуйста. Мужчина с внешним спокойствием и внутренним гневом бережно целовал её щеки, солёные от слез. Бенкендорф вёл активную общественную деятельность, пытаясь пресечь весь этот ужас, старался больше быть с женой. Ему было сложно, очень сложно. Софи это видела и тоже старалась всячески его поддержать. Только за это он себя ругал, считая, что его семья не должна видеть этого. Даже по собственному желанию посетил Пушкина и пообщался с ним. Общая беда сближает. Поэт настаивал, что это Дантес и Геккерен. Бенкендорф обещал копать под них, но рекомендовал воздержаться от дуэли. Но поэты — это вам не военные. Народ тонкой душевной организации. Особенно, если нажать на больное, да ещё и со всей силы. Был обычный январский день. Софи проснулась от преследующего её чувства тревоги. Бенкедорф уже отправился на службу. Было рано. И в этот раз чуйка не подвела. Это графиня поняла, когда к ней приехал сам Пушкин. Под глазами его залегли темные круги, явно от бессонной ночи, сам он прятал взгляд от неё, словно стыдясь. — Саш, не молчи. Когда я тебя подводила? — Сегодня будет дуэль. Я вызвал этого мерзавца, — сквозь зубы прошипел поэт. — Какая дуэль, Саша?! Саша?! — тресла она его за плечи. Им уже тридцать шесть лет, а всё как будто также шестнадцать. — Дуэль за Наташу, за тебя, — взгляд поэта был уверенным, взгляд поэтессы был испуганным. — Бенкендорф пусть дальше копает, а я так не могу. Как раньше, как в лицее: один за всех… — И все за одного, Саша, — встряхнула она его ещё раз. Отговаривать его было бесполезно, учитывая, что в прошлый раз дуэль удалось предотвратить. Теперь точно не удастся. — Значит, я поеду с тобой. — Нет. — Дат! — рявкнула Софи. — Пошли, я буду собираться, а ты расскажешь: кто секундант и на какие условия ты подписался. Услышав фамилию Данзаса, Софья улыбнулась. Иначе быть и не могло: Данзас всегда был его секундантом. Злится ли он? Всё ли ещё считает их с Сашей царскими подстилками? Обычно в вопросах дуэлей тон задавал Данзас, но тут он был очень угрюм и печален, однако с огромной радостью встретил старых друзей. Он слёзно извинялся за всё и так же слёзно умолял Сашу не ехать ну эту дуэль. «Значит, плохо кончится», — но Софья гнала эти мысли куда подальше. Пока вся троица ехала к назначенному месту, Наталья Николаевна узнала о том, что должно было произойти. В домашнем платье она вылетела из дома, села в карету и отправилась искать мужа, но перехватить его не удалось. Тогда она отправилась к Жуковскому. Раскрасневшаяся и разволновавшаяся, она прямо в ресторане кричала на него и требовала объяснить ей всё, требовала остановить дуэль. Василий Андреевич, думающий до этого, что дама сошла с ума, сам подпрыгнул с места и почти на крыльях полетел к императору. Государь читал, когда в нему ворвался Жуковский прямо в шубе и кинулся на колени. Мужчина аж встрепенулся, совершенно не понимая, что происходит. С каждым словом великого поэта Николай Павлович менялся в лице сильнее и сильнее. — Вы только подумайте: кого Россия может потерять! — до этих слов, действительно доходило туго. Приказы, вызовы, ожидания. Влетел Бенкендорф, растерянный и потерянный. Слова императора били его в грудь, пытаясь добраться до сердца. Однако пока он не приедет домой и не увидит Софью, пока не расспросит её, потому что кто-кто, а она точно всё будет знать, это не тронет его душу. Граф почти выбил входную дверь в своем дворце и остановился. Тишина. Пара минут, и он услышал шустрое топанье где-то сверху. — ПАПА́! — крикнул Миша и кинулся к отцу. — А к нам дядя Саша приезжал, но они с мамой уехали, обещали привезти мороженое! ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ?! ЗИМОЙ! Но граф не мог разделить радости сына. И теперь весть о возможной дуэли обрела форму, проникнув в жизнь Бенкендорфа. Пока Александр ехал к Черной речке, думал и волновался, но понимал, что, если представится возможность, то тоже выстрелит в урода. Его холодное сердце, расшатанное Софьей, готово было остановиться. — Саш, не надо, — просил Данзас, пока Дантес беседовал с своим секундантом. — Ты же никогда не убивал, поверь мне, ты не… — Костя, — остановил его Пушкин. Дрожащие руки, губы поэта выдавали его волнение. — Всё будет хорошо. Руки тряслись у всех. Больше всего не знала куда себя деть Бенкендорф. — Саш, все за одного, он оскорбил и мою семью, дай мне один выстрел, прошу. Костя качал головой: — Нет, нет, нет, — пока Саша действительно задумался. — Он жизнь и моей семьи превратил в ад. — Ты всегда была нам как сестра, а за сестёр принято заступаться, — ответил Саша, взяв её за руку. — Но всё же… хоть один, хоть душу отвести! Он неуверенно кивнул и дуэлянты встали к барьеру. — Саш, помни, мы всегда с тобой, — она крепче сжала предплечье Данзаса. — Да всё будет хорошо, что разнылись?! — улыбнулся он своей дико-веселой улыбкой. Выстрел. Вроде не такой громкий, но такой оглушительный. Он расколол душу. Саша. Его весёлый взгляд, его искренняя, из последних сил, улыбка. Его рука, прикрывающая живот. — Ребят, ну я же говорил, что всё будет хорошо, — и он упал. Ничего не было хорошо. Белый-белый снег был окроплен кровью великого русского поэта. — САША! — крикнули они оба, бросившись к другу. Нет, нет, нет! Смерть всегда ходила где-то около, став лицом к лицу лишь дважды: когда умерла мама и когда на Сентаской площади на её глазах убивали русский народ. Всё не могло кончиться. Всё не могло кончиться так! От шока ли, но слёз ещё не было. Вот пистолет. Он лежит совсем рядом, так соблазнительно рядом блестит своим серебром на зимнем солнце. Только его она могла разглядеть сквозь пелену, затуманившую взор. Жизнь много раз ломала и исправляла то, что было вложено им тогда, в лицее. Те убеждения несколько раз менялись и крошились, исправлялись, неспособные претвориться в жизнь. «Жизнь слишком прекрасна, чтобы сожалеть, и слишком коротка, чтобы молчать «, — прозвучал в памяти голос Куницына, как благословение. Схватив холодный металл, Софья Алексеевна встала и на ватных ногах сделал пару шагов, встав на недавнее место Саши. Дантес был готов вот-вот упасть в обморок. Заметив девушку, он занервничал ещё больше: — Qu'est-ce que c'est?! (Это что?!) — крикнул он. — В России прошу говорить по-русски. Вы унизили не только нас, вы унизили всю нашу страну. И это называется русской честью и русской дружбой. Я буду за друга! Софи слабо осознавала момент, когда поднимала пистолет, когда целилась, когда спустила курок. Дантес с криком упал на землю, извиваясь от боли, как уж на сковородке. Крепкие руки подхватили её, предотвращая подение. — Любовь моя, что ж вы творите? — Александр Христофорович опоздал совсем на немного. Его сердце сжималось от боли за неё. Миллионный раз граф убедился, с какой интересной женщиной связал свою душу. За такое безалаберное безрассудство он спросит с неё позже. Но француз не собирался так быстро сдаваться. Всё ещё лёжа ничком, он потянулся к своему оружию, приподнялся и направил его на пару. Ещё один выстрел, ещё один крик. Пронзительнее прежних. Пуля пришлась Дантесу в плечо, окончательно прекратив все последующие попытки и завершив дуэль. Софья испуганно глядела на мужа. — А я буду за вас, любовь моя. Это называется русской любовью, — кивнул он ей и отпустил, помогая Данзасу поднять Пушкина.