Глава 4. Кто охранял царя

Санкт-Петербург, 1881 год — Убили царя-батюшку! — с этими словами матушка вбегает на порог дома, спотыкается о порожек и почти картинно — с изяществом, достойным балетной танцовщицы — падает на руки служанок. Лада только закусывает губу и отворачивается к окну. Там уже начинается мельтешение — город скидывает с себя утреннюю оторопь и начинает кричать, шуметь, бегать. Она давно это представляла — что услышит, что увидит, когда все узнают, что Сашка Второй наконец-то помер. Сашка — потому что не заслужил быть Александром, просто помер — потому что надоел уже месить ногами землю. Лада не питала никаких особых надежд на то, что с его смертью что-то сильно изменится — потому и не так активно занималась подготовкой покушения, но внутри ее давно что-то взволнованно, предвкушающе возилось. И теперь вот, выползает из горла, шкрябая по горлу смехом. — Чего ты не плачешь? — бросается на нее матушка. У него правда покрасневшие глаза — неужели так сильно переживает? Матушка никогда не было особой сторонницей того, что творил император: ругалась на отмену крепостного права, на то, что дворяне теперь совсем бедными будут, что вся эта история с выплатами — яйца выеденного не стоит, потом — на то, что суд присяжных ввел, а тот всяких преступников начал оправдывать, потом — что университетам вольность дал, а там ведь самые отпетые разбойники собираются. И все было не так, и все было не эдак. Так чего теперь-то переживать? Разве не хорошо, что такого царя больше нет? — А чего плакать? — мягко улыбается Лада. — Нового царя найдут, значит. Потом она скажет то же самое на похоронах Сталина, но это будет совсем другая история. — Ни стыда, не совести! — всплескивает руками матушка, и Лада с ней, в целом согласна. — А вы откуда пришли, маменька? — спрашивает она и, кажется, пугает эту женщину льдом в словах — немного неожиданным, суровым, злым. Лада тоже умеет обижать. И делать больно. Матушка сразу теряется. Лада знает — бегала втихую от отца к Воронцовым, старой подружке Екатерине, сплетнице, балагурке и шутнице, общение с которой тот не одобрял, от того и приходилось делать это втайне, по утрам, когда не спят только разносчики газет и революционеры. — А ты чего не спишь? — идет в наступление матушка. — Настастья Николаевна, вам бы... — начинает служанка — новенькая, еще совсем пугливая Дашенька, но матушка бросает на нее недовольный, колкий взгляд, и Дашенька замолкает. Злые взгляды — приданое женщин в семье Горюновых: черные глаза, его мрачная тяжесть, холод на дне — будто тебя пронзили копьем, и из тебя на сырую землю льется черная кровь. Лада его знает, потому что у нее самой такой же. — Уйдите все, — просит матушка. Выходит с едва слышимым отчаянием в голосе. Служанки его, конечно, не услышат, для них слова Настасьи Николаевны — закон, зато вот Лада слышит прекрасно. И отчаяние, и усталость, и страх о том, что будет дальше. Сашка — не первый убитый царь, но первый из тех, кого убили так жадно и зло. — Тебе бы отдохнуть, — мягко просит Лада. Все же она не хочет ссориться с матушкой — зачем ей это? Они все в одной лодке, которая качается в шторм и грозит вот-вот перевернуться с оглушительным плеском. — Его ведь правда убили, понимаешь, Ладонька? — матушка садится на подоконник рядом с ней. И не скажешь, что минуту назад она кричала на весь дом и делала вид, что падает в обморок — перед Ладой сидит строгая, собранная женщина. И смотрит их внимательным колким взглядом — только Ладу таким не пронять. Она давно выучила все эти материны трюки — и строгость, и крики ее, и слезы на публику, и острый стержень, который та без колебания воткнет в любого, кто поверит в ее слабость. — Понимаю, — кивает Лада. — Ты не боишься? — А чего мне бояться, — качает головой Лада, а потом ухмыляется уголком рта, закусывает губу, но смех все равно рвется наружу. — Мне же главное — замуж выйти, а остальное.. Что до остального? Разберусь. Хотя, получается, уже муж разберется. Матушка хмурится. — Снова паясничаешь, — решает она в итоге. — Да и кто тебя возьмет-то такой взрослой? Лада закрывает глаза и прислоняется лбом к стеклу — разговоры о том, что с каждым годом она становится ближе к одинокой жизни, надоели ей еще лет шесть назад. — Хочешь, я возьму? — раздается голос за левым плечом. Лада внимательно смотрит на мать — та ничего не слышала. Сидит так же спокойно рядом, смотрит на нее внимательно и цепко, спина — идеально прямая, губы поджаты, волосы чуть растрепались, но не делают ее ни на каплю рассеяннее и слабее. По затылку бегут мурашки. Щекотно, взволнованно. По горлу прокатывается холодный ком тревоги, встает где-то в шее, так, что хочется закашляться, закричать, пошуметь, так, чтобы странное наваждение исчезло. — Значит, сама по себе буду, — упрямо отвечает она, а мать только качает головой. — Ты ее расстраиваешь, — объясняет голос, и у Лады по щеке начинает бежать слеза. Ей не страшно, что она слышит того, чего нет — она столько лет слышала о том, что положение крестьян улучшится, а то так лучше и не стало, но как же неприятно пугающе понимать, что она не может ничего сделать, не может понять, кто с ней говорит. Будто кто-то намеренно ее дразнит, а она ничего не может сделать. Не может ударить, не может поругаться. Не может даже показать, что злится, потому что рядом сидит мать. — Ты ведь знала, что его убьют сегодня? — вдруг спрашивает мать. Лада поджимает губы. — Я думаю, что знала. — И что ты сделаешь? — Ничего, — она пожимает плечами. — Ты всегда была... такой. Если хочешь дальше бороться за какое-то несуществующее счастье — то борись, хорошо. — И ты ничего больше не скажешь? Мать качает головой, а потом невесело хмыкает. — Ты ведь знала и то, что это никак не поможет. Думаю, другие верили, что это заставит кого-то одуматься, что так они спасут кого-то, но ты... Я вижу по твоим глазам, что ты никогда в это не верила. Не знаю, за что ты борешься, но и знать не хочу. — Она переживает за тебя, — объясняет голос. — Мама... — начинает Лада. Сжимает руками край юбки, гладит большим пальцем кружево. — И не объясняй мне, я все равно не пойму. — Просто... — Ты не права. Потому что одним убийством не спасешь жизни других, — когда мать поднимает на Ладу взгляд, та видит в ее глазах слезы: они не проливаются, стоят как два глубоких озера, окрашивая темно-серые зрачки в голубоватый. — Но я хочу, чтобы ты сама это поняла. Когда Лада снова открывает рот, чтобы что-то сказать, мать закрывает ей его рукой и качает головой. — Глупости какие, — смеется голос. Хочется вскочить и начать озираться — вдруг увидит его? Вдруг найдет, на ком можно сорвать злость? Да кто его вообще просил высказывать мнение? Кто просил лезть в разговор с мамой? — Мам, — тихо шепчет Лада. — Не говори ничего. Нужно будет узнать, когда проведут похороны, — заканчивает Настасья Николаевна. — Обязательно сходи туда со мной. Слезы все же проливаются и ползут одинокими полосками по щекам. *** Змеиногорск, 1978 год Самым сложным оказывается найти в Змеиногорске гостиницу. Алтая безуспешно крутит карту минут десять, обходит все улицы недалеко от вокзала, даже пытается познакомиться с пьяницей, спящим на скамейке на перроне, но это помогает не сильно — тот тоже оказывается не в курсе, куда ей нужно идти. Работница вокзала окидывает ее презрительным взглядом, хмыкает, благо, что не предлагает свалить туда, откуда приехала. — Я к подруге на свадьбу, — мягко улыбается Алтая, понимая, что ей вслед вот-вот пошлют проклятие. Ничего, она привычная, но собирать по улицам чужое колдовство не хочется. — Поищи на улице Спартака, — буркает женщина, и Алтая покорно кивает. Спартак так Спартак. На ней гостиницы не обнаруживается, зато вот на соседней, улице Разина, Алтая обнаруживает маленькую гостиницу с мягким, нежным названием «Ручеек». Топчется пару минут, а потом решительно заходит внутрь под скрипт двери и звон колокольчика над головой. В фойе никого не обнаруживается — но оно и понятно, кто будет постоянно ждать гостей в городе на восемь тысяч человек? — Извините, — зовет Алтая, потом нагло перегибается через стойку, крутит головой по сторонам, заглядывает на второй этаж. Гостиница не кажется пустой — наоборот, будто бы в ней живет множество звуков, половицы скрипят, двери шаркают по полу, в щелях гудит сквозняк, по стенам бегают солнечные зайчики, будто бы дом дышит, сам живет, даже если хозяйки нет на месте. Это кажется даже уютным — вот так вот стоять, слушать дом, рассматривать узоры на шторах. И тут из какой-то комнатки на первом этаже выныривает девушка. — Ой, здравствуйте! — неловко улыбается она. — Простите, пожалуйста, я забегалась и не заметила, как вы вошли. — Ничего, — качает головой Алтая. — Можно снять у вас номер? На... — а сколько она тут проведет? — Давайте пока на неделю. — Хорошо! — кивает девушка. — А как вас зовут? — она вдруг взволнованно закусывает губу. — А я и представиться забыла, меня Малтой зовут. — Воронцова Алтая Генриховна. — Какое имя красивое, — мечтательно произносит Малта. Она не кажется совсем молодой — может быть, лет тридцать с небольшим, тонкая, невысокая, сама похожая на солнечный лучик. — Вам, наверное, все это говорят. Обычно такое говорят Кию, а она меркнет на его фоне, но Малте об этом знать совершенно не обязательно, пусть порадуется — наверное, ей вообще все равно, какое там у Алтаи красивое имя, и она просто переживает, что задержалась. — Да, иногда говорят, — вежливо улыбается Алтая, и кажется, Малта проницательно считывает, что она не настроена болтать. — Я вам тогда все посчитаю сейчас, — кивает она, ныряет за стойку и начинает чем-то за ней греметь. И ведь не меркнет ни на секунду — улыбка не пропадает, глаза не перестают сверкать. Хозяин настоящий гений, если решил взять такую девушку на работу. — А вы здесь единственная работница? — решает спросить Алтая. — Я больше никого и не увидела. — Я хозяйка, — улыбается Малта еще шире. Алтая все смотрит на нее — на пышные каштановые волосы, на сверкающие в солнечном свете золотым глаза, на искусанные губы, на морщинки на лбу, — и понимает. Ну конечно, вот оно что. — А вы ведь шаманка, — говорит Алтая. Нежная, теплая улыбка Малты сменяется легкой усмешкой. — Не боишься? — Нет, — качает головой Алтая. — Но было бы некрасиво делать вид, что я не знаю, кто вы такая. — Всем нам сейчас как-то жить надо, — пожимает плечами Малта. — Особенно после того, как шаманить запретили. — В голосе ее чудится скрип ножа о нож, серпа о серп, впрочем, может, это она просто ключи от комнаты достает. — А вы к нам зачем? Теперь можно и не придумывать — Малта поймет. — Ищу одного человека. — Человека ли? — Малта насмешливо щурится. — Мертвого, — соглашается Алтая, и на этот раз Малта фыркает. — Этой мерзости у нас в городе полно, сначала царские ссыльные, потом не царские, много кто умер. Долго тебе искать придется. — А у кого вообще спросить можно? — В архиве, — Малта пожимает плечами. — Не знаю, не рассыпалось ли там все в пыль, но попробовать можно. А что случилось-то? Это не секрет — Алтая вообще не любит утаивать что-то от волшебных существ, в этом нет никакого смысла. А хуже только скрывать что-то у шаманки. Сама все узнает, выспросит у ветра, комка трав на пороге, заговорит углы в доме, чтобы слушали повнимательнее, вырастит уши у стульев. Проще сказать прямо и честно. — Мою подругу увез жениться мертвый мужчина. Я проверила по нашим архивам — его убили еще лет шестьдесят назад, — объясняет Алтая. — Что, прямо взял и увез? — интересуется Малта и вдруг легко, приподнявшись на руках, залезает на стойку. Алтая рассматривает ее широкие брюки с охранными узорами по краю, босые ноги, покрытые сажей, будто обгоревшие, тонкие лодыжки со звенящими браслетами, а потом вдруг смущенно поднимает глаза обратно на Малтино лицо. — Да, прямо за пару дней — только познакомились, как она засобиралась, сказала, что нужно скорее ехать сюда и жениться. По горлу прокатывается тугой комок тревоги, когда Алтая вспоминает поспешные Светины сборы — не уберегла, не попросила подождать, отпустила. И теперь вот, разбирается с последствиями. Малта задумчиво качает ногой. — Сильный у тебя, конечно, мертвец, раз полстраны смог проехать, чтобы жену найти. — А у вас что, кандидаток не нашлось? — хмуро спрашивает Алтая. — О! — глаза у Малты зажигаются хитрым огнем. — У нас хранительница горы очень сильная, у нас тут водится, конечно, всякое, но она шалить не дает. Интересно, конечно. Получается, шаманить нельзя, но с хозяйками гор Малта общается — значит, есть кто-то, кто научил, она все же молодая совсем, от кого дар могла получить? — А с ней можно поговорить? — Да можно, — пожимает плечами Малта. — А в Москве нет никого, разве? Может и есть, да только Алтая никого подобного не видела, потому и приходилось хранить самой. — Отведешь? — Отведу, — кивает Малта. — Только завтра, а ты пока сходи в свой архив, поройся в бумажках, она не любит незапланированных встреч. — А где она живет? — На горе, конечно, — смеется Малта. — Кара всегда живет на горе, ей не нравятся человеческие города, хотя она любит их охранять. Держи ключи, кстати. А потом она спрыгивает со стойки, легко мазнув Алтаю волосами по лицу, и рассеивается куда-то дымом. Алтая сама поднимается на второй этаж, гладит ручку двери, прижимается легко лбом к косяку. Она не знает, нравятся ли Малта такие ритуалы, но сама хочет поздороваться с ее домом — он оказывается под стать хозяйке: шумный, чуть настороженный, чуть опасный, внимательный. С таким не хочется ссориться. Едва зайдя в комнату, Алтая падает на кровать и со вздохом закрывает глаза. Оказывается, это так тяжело — осознавать, что она не может контролировать все. Кий вечно называл ее генералкой и командиршей, потому что ей правда нравилось следить за всеми, все отслеживать, все держать в поле зрения. А сейчас она чувствовала себя ослепшей — ни Светы, ни Кия, ни Лады, ни остальных. Сейчас они сами по себе, она — отдельно. И что она теперь может сделать, зная, что Света вот-вот умрет, что Кия она своими руками отправила на смерть? Так ведь старалась никого не потерять — особенно после того, как уже потеряла маму. И что делает теперь? Правильно эта Кара думает, что от людей одни проблемы — за ними легко приглядывать, но так сложно по-настоящему вникать в чужие проблемы. После трех гудков трубку в отделении берет Родион. — Ну как вы там? — спрашивает Алтая, залезая обратно с ногами на кровать. — У нас с Ладой все хорошо, Аленка занимается своими делами, — ну конечно, даже Родион с его полным отсутствием чувства сострадания не хочет говорить о Кие. — А... — начинает она. — Кий не возвращался. Алтая закрывает глаза и жмурится до звездочек. — Как думаешь, я зря его туда отправила? — просить у Родиона совет — как своими руками раскапывать угли костра. Неприятно, больно, все равно лучше не станет, только в саже измажешься. — Ну, а смысл сейчас переживать о таком? — философски решает Родион. — Он же уже там, поехать к нему некому, да и не думаю я, что мы бы его там нашли, если бы захотели, леса они такие... ну, ты знаешь. Кровожадные. — Знаю. — А еще ему давно пора разобраться со своими проблемами, вот и разбирается пусть. Это ведь она притащила его в отделение. И она несет за него ответственность. За них всех: за Ладу, которую уговорила дать себе второй шанс, за Аленку, которая сначала думала, что от всех проблем помогут иконы, за Родиона, который сам начал охотиться на нечисть, да чуть не умер. Нашла, привела в отделение, попросила остаться. А теперь они там, в Москве, а она тут, занимается делом, которое ей даже никто не поручал. — Может, и не нужно этого, — шепчет Алтая. Родион на другом конце провода хмыкает. — А ну прекращай это, ты сама дала нам задачи — ну сама и примешь, когда вернешься, а потом выпишешь премию, и я свалю куда-нибудь на море от вас подальше. Алтая смеется. — Хорошо, выбирай, куда хочешь поехать. Она вспоминает последний новый год, который они провели в Ленинграде: их повезла туда Лада, а Родион все три дня, что они там были, ворчал на гололед и лужи. Лада держала его под руку, а он пихал ее локтем в бок, но не отходил далеко. Аленка потащила их всех на каток, и Алтая учила Кия нормально кататься на коньках, а Света сидела рядышком на скамейке и смеялась. Тогда было спокойно и хорошо. И, кажется, так больше не будет. — Обязательно, — соглашается Родион. Когда он вешает трубку, Алтая всхлипывает в голос. *** Москва, 1978 год Утром Кий говорит Марине, что собирается уходить. — А ты дураком умер или всегда таким был? — ехидно интересуется Марина, усаживаясь на перила лестницы, как птичка на насест. Юбка задирается и обнажает ее загорелые ноги, царапины от кустов на щиколотках, ссадину на коленке. — Я не дурак, — обиженно замечает Кий. — Поперся в лес с Демкой, конечно дурак. — Он пообещал помочь. Марина так выразительно округляет глаза, что Кий понимает — аргумент слабый. — Ну, я же уже здесь, что еще хуже случиться может? — Да может, — Марина пожимает плечами. — Просто ты городской мальчишка, и хоть и таскаешься за этой своей девчонкой, а не понимаешь до конца. — А Алтая понимает? Марина хмыкает. — Побольше некоторых. — Я же это не от большого желания делаю, я пообещал помочь — и я помогаю. — Ты это делаешь, потому что в глубине души знаешь, что уже умер, — Марина спрыгивает с перил, кладет руку ему на сердце, тянется ближе — и ее дыхание, такое пугающе-горячее, опаляет Кию щеку. — И сердечко у тебя не бьется. И полюбить никого уже не сможет. А вот это звучит неприятно — то самое сердце, которое биться не должно, тревожно сжимается, и Кий все же отстраняется от Марины. — А ты такая же? — Я? — удивляется она. — Конечно нет. Я другая. — Объясни. — Не буду, — хмыкает Марина. — Сам поймешь, когда сможешь. Еще несколько минут они молчат — Марина нетерпеливо стучит ногой по перилам, Кий неловко кусает губу. — Может, ты мне совет можешь дать? — спрашивает в итоге он. — А о чем ты хочешь услышать совет? — Ну, как у вас тут все... заведено, чтобы я смог найти девочку. И вернуться, — последние слова Кий говорит неуверенно, заранее боясь, что Марина откажется помогать, посмеется снова, напомнит, что он, так-то, уже мертв. Но та неожиданно даже не ухмыляется. — У нас тут все просто заведено, — говорит она. — Умер — ушел в болото, мясом червей накормил, косточки свои по дорогам рассыпал. Живой — вернуться сможешь, коли хозяин тебя отпустит, да только не любит он свое отдавать. — А я... — А что ты? Собрался свою девчонку спасать — ну так иди и спасай, а там посмотрим, захочет ли лес отдавать свое. За тобой вон, пришли, — Марина кивает головой и смотрит куда-то ему за спину. Кий оборачивается и видит на краешке поляны Демьяна — совсем как ночью, стоит спокойно, руки в карманах, ветер едва колышет кудри. — Он сможет меня защитить? Я просто... — Демка-то? Ты сам себя защитить должен, иначе никак, — она кладет руку ему на спину и аккуратно подталкивает вперед. Ее ладонь ледяная, ногти больно впиваются в кожу, и Кий все же делает шаг вперед. — Возвращайся, как найдешь то, что искал. — И тогда вы поможете мне? — отчаянно уточняет Кий. — Может помогу, может и нет, глупо с нечистой силой договариваться, — смеется Марина, и ее смех — громкий, издевательский, острый, — толкает Кия в спину, так, что он покачивается и чуть не летит носом со всех оставшихся ступенек. Демьян, наблюдающий за всем этим, весело хмыкает. Его глаза сверкают — то ли от радости, то ли от солнца, пробивающегося сквозь листву, а Кий только недовольно хмурится. — Не смешно. — Марина так со всеми, не обижайся на нее. — Тебя тоже спускали с лестницы? — Нет, но я был к этому близок. — Это обязательно нужно исправить, — кровожадно откликается Кий. Он перелезает через какие-то упавшие ветки, осматривается. Демьян встает рядом с ним. Проблема все та же — со вчерашнего дня Кий так и не придумал, что ему делать дальше. — А этот ваш... леший, с ним можно как-то поговорить? Демьян весело цокает языком. — Разумеется. — Правда? — Принеси в жертву трех девушек, пообещай служить ему следующие лет двести, приди на опушку в центре леса в полнолуние, и, возможно, он согласится тебя выслушать. Кий обиженно кривит губы. — Не смейся. Демьян миролюбиво щелкает его по лбу. — Он и так все прекрасно слышит, ты же в его владениях, тут все ему подчиняются — и птицы, и деревья. — Но ты же нет. — Потому я ему и не нравлюсь, — Демьян пожимает плечами. — Ты, кстати, тоже, потому что не захотел покориться сразу. — Сразу — это как? — Любой человек, заблудившийся в этом лесу, не станет особо сопротивляться, — объясняет Демьян. — Только сойдешь с тропки — и все, захватила тебя чужая воля, помучает минутку-две, а дальше человек обычно сам сдается, ложится под деревце и себя отдает ему в службу. — Как... работник? Демьян смеется. — Вот оно, испорченное коммунизмом поколение! Не обязательно, может, он тебя просто как удобрение использует. Чтобы деревья лучше росли. Кий обиженно пихает его в бок. — Между прочим, это тоже похоже на коммунизм, все общее: и кровь, и кости, и вообще, товарищ Ленин... — Мне он не товарищ, — глухо отзывает Демьян, и выходит это так пугающе, что Кий мгновенно теряет все желание шутить. — А ты вот, уже второй день тут шатаешься, даже мертвый уже, а ему себя отдать до сих пор не хочешь. Неприятно. Кий внимательно смотрит на Демьяна — тот чуть щурится, плечи напряжены, волосы падают на лоб и закрывают половину лица. Он похож на хищную птицу, которой обрубили крылья, и теперь та не может взлететь — только делает шаг, и под его ногой хрустко ломается веточка. — А как ты... — Никак, — отзывается Демьян. — Пойдем, — берет Кия за руку, ладони у него такие же холодные, как и у Марины, и тянет вперед. — Покажу тебе кое-кого. Идут они больше часа — по каким-то полянкам, оврагам, болотистой топи. Кию больше всего не нравятся овраги — крутые, такие, у которых в Москве бы сто табличек повесили, что ходить рядом нельзя. По ним нужно сначала взбираться вверх, потом катиться вниз, одежда быстро пачкается, руки царапаются, и из ранок начинает течь кровь. А вот Демьян почти не устает — легко идет вперед, встает на самые удобные кочки, цепляется за самые удобные ветки, будто знает, чувствует, куда нужно дальше. Может, зря он прибедняется перед лешим — Демьян тоже неплохой дух. Или колдун? Как это будет правильно называться? Называть его водяным не хочется — сразу вспоминается мультик о летучем корабле и водяном, живущем с пиявками и лягушками, но Демьян-то не такой. Хотя в голове Кий все же представляет его в синей полосатой кофточке и сплюснутой шляпе, смешно становится так, что он чуть не скатывается с оврага обратно вниз. Демьян только удивленно приподнимает брови, но хватает крепче за руку и тянет за собой. — Что такого смешного? — интересуется он с явственно ощутимым недовольством. — Да нет, ничего, — качает головой Кий и закусывает губу, пытаясь сдержать новую волну смеха. А потом он слышит треск в кусту справа и замирает. — Что это? — Где? — удивляется Демьян. — Да вот же, — Кий кивает в сторону куста. — Можжевельник. — Да я не об этом! — отмахивается Кий, а потом, решив, что с Демьяном каши все равно не сваришь, сам бежит в сторону треска. И только потом понимает, что идея была глупой — да только вот Алтая за столько лет все же натаскала его бежать на звуки драки, а не от нее. «Так мы же разбираемся с мертвяками, а не живыми людьми!» — вечно возмущался Кий, на что Алтая отвечала, что они все равно милицейские, а значит, должны следить за порядком. И вот теперь он дожил до того, что следит за этим самым порядком в лесу. Шорох, кажется, почувствовав его приближение, начинает удаляться, и Кию ничего не остается, кроме как побежать за ним: через крапиву, поваленное дерево и сломавшуюся ветку ели. Та, кажется, больно хлещет его по лицу, но он наконец-то догоняет шорох и падает прямо на него, едва успев задержать дыхание. Кий больно обо что-то ударяется подбородком, потом падает на землю и ударяется еще раз уже лбом, а потом слышит детский плач. — Дяденька-а-а-а, — тянет ребенок, сидящий на земле. Мальчик, так что искал Кий не его, да и маленький совсем. — Ты что тут делаешь? — ошарашенно спрашивает Кий. — Вы чего-о-о-о, — сменяет тон ребенок. — Чего я? На этот раз ребенок просто заливается слезами, а Кий неловко садится рядом, отряхивает руки, а потом осторожно тянет ребенка на себя, сажает на колени, обнимает. — Потеряло-о-о-сь, — плачет мальчик, утыкается личиком Кию в плечо, пачкая рубашку в земле и соплях. — Что потерялось? Мальчику лет семь — совсем крошечный, с синеватой кожей, через которую просвечивают веточки, холодный. Интересно, как он умер? Что случилось? Неужели его потеряли в лесу? — Косто-о-очки, — ревет мальчик и размазывает ручками грязь по лицу. — Твои? — осторожно уточняет Кий, и мальчик кивает. — Тебе помочь их найти? — кивает еще раз. — А где они? — Не зна-а-а-а-ю. Мальчик на руках Кия начинает возиться, случайно пинает его в коленку и сползает на землю. — Поищем вместе? — осторожно предлагает Кий, но мальчик, уже не обращая на него никакого внимания, убегает — только шорох раздается в кустах. А Кий остается сидеть: оглушенный гонкой, падением, этими слезами, громкими, пугающими, такими отчаянными, что у него самого внутри все начинает болеть. В таком состоянии Кия находит Демьян — выбегает на полянку, хотя, скорее, проплешину в лесу: взволнованный, растрепанный, оглядывается, замечает Кия и садится рядом с ним — падает на колени, осторожно касается лица. — И зачем ты убежал? — хмурится. Кажется, правда волновался. — Там мальчик был, — объясняет Кий, только сейчас начиная чувствовать боль в лодыжке. Кажется, ударился он сильнее, чем думал. И голова кружится. Кий поднимает руки, прикрывает ими лицо, отводит пряди волос от лица. — Да много кто здесь есть! — всплескивает руками Демьян. — Не за всеми же носиться нужно. — А тут много призраков? Откуда? — Кия вцепляется руками в штанины, пытаясь найти равновесие хоть так. Демьян хмыкает. — Да тут... Всякое было. Бои шли. — В Первую войну? — И в Первую, и во Вторую, и раньше, — Демьян осторожно касается сначала лица Кия — там, где он приложился головой о землю, потом — его рук и ноги. Боль немного утихает от холода, но сами ранки не затягиваются. — А разве не должно само заживать? Я же... ну, как вы с Мариной говорите, не живой? — удивляется Кий, а Демьян закатывает глаза. — А ты думал, почему все мертвые такие страшненькие? Потому что по лесам много носились. — Правда? — Нет. Просто ты веришь, что еще живой, вот и ведешь себя как живой. Кий больно кусает себя за язык, морщится, но больше ничего не говорит. Какая вообще разница, что он там чувствует и думает? Он еще может вернуться — и совершенно в этом уверен, а все остальное не так важно. Единственное, что он сейчас чувствует — это головокружение до тошноты. — Можешь идти дальше? — спрашивает его Демьян. — А на какой из войн погиб ты? — внезапно решает узнать Кий. И, вероятно, выиграть себе немного времени на отдых, а то будет совсем некрасиво, если в следующий овраг он скатится кубарем. — Что? — Ты же здесь не родился, так как ты сюда попал? — Кий переводит взгляд на Демьяна и удивленно распахивает глаза. Тот смотрит куда-то в сторону, руками неловко перебирает веточки на земле, хмурится — будто совершенно не хочет отвечать. Не хотел, чтобы Кий вообще о таком думал. Впервые Кий видит Демьяна настолько расстроенным — будто его за волосы схватили и бочку с водой обмакнули. Запоздало он понимает, что спрашивать человека о том, как тот погиб, не очень красиво. Наверное. Кто ж знает их мертвяцкий этикет. — В двадцатом году. Меня как перебежчика расстреляли, — тихо отвечает Демьян. — Как кого? — Ну, я был за белых, а потом перешел на сторону красных, а потом, ну, самосуд, — Демьян пожимает плечами. Слишком спокойно. Так, будто сейчас внутри него что-то хрупко ломается, и из осколков выбирается тот самый взволнованный мальчика, который еще вчера рассказывал ему свое настоящее имя, совершенно не зная о последствиях. — А ты не думал уехать? Еще... не знаю, в семнадцатом? — Не получилось. — Мне жаль, — тихо говорит Кий. — Сейчас уже не о чем жалеть. — Но ты мог жить долго и хорошо. — Я и сейчас живу долго и хорошо, — горько хмыкает Демьян. Ветер ласково треплет его волосы, он чуть криво улыбается, а в глазах мелькает что-то гордое и непреклонное. — Просто по-другому. — Ты только недавно жаловался, что леший тебе покоя не дает. — Ну, с этим жить можно. Скорее, умирать, но Кий решает, что Демьян сам его этому лешему скормит, если он ему такое скажет. Несколько минут они сидят в тишине: Кий прислушивается к ноющей боли в руках и в ноге, ветер лениво перебирает веточками деревьев, где-то вдали шумят птицы. Оказывается, это так хорошо — просто никуда не бежать, никуда не торопиться, просто... Нет, это очень плохая мысль, он хочет бежать и торопиться, он хочет жить и не хочет оставаться тут. Демьян неловко хмыкает, а потом встает. — А куда ты меня вел? — решает уточнить Кий. демьян сам тянет его за руки и помогает встать. — К другому озеру, нам до него не очень далеко было, но ты решил убежать. — Но ты же не можешь здесь заблудиться. — Не могу, — кивает Демьян. — Просто нам идти дольше. Кия отряхивает штаны, кофту, волосы — второй раз он такое не переживет. — И зачем именно туда? — Ну, ты же хочешь понять, как мы тут живем. С чего-то же нужно начинать. — Я хочу поискать других призраков. — Не все будут такими добрыми как Ма... — Как кто? — настороженно уточняет Кий. Что еще за «Ма»? — Как этот мальчик, — исправляется Демьян. — Кто-то может быть недоволен своей судьбой. Ну конечно. Хорошо. Может, Демьян знает его, просто не хочет, чтобы Кий в это лез. — Да он тоже вроде бы особо доволен не был. — Он безобидный. Маленький еще, не умеет злиться, только плачет, и все. Но не все призраки такие. Кий качает головой. — А если я правда найду его кости? Что будет? — Он тебя об этом попросил? — хмыкает Демьян. — И как ты это сделаешь? Лес-то большой. — Но что будет? — Если просто найдешь — ничего, но если захоронишь правильно, то он сможет упокоиться. Кий внимательно смотрит на Демьяна — всего несколько секунд, но их едва ли хватает, чтобы набраться храбрости задать следующий вопрос. — А если я смогу найти твои? И захоронить? Демьян дергается — и Кий даже успевает это заметить. Едва ощутимо, но тревожно. Так, будто не он сейчас рассказывал, что для призрака это важно. — Не получится. — Или ты не хочешь? — Кий щурится. — Почему? Демьян закусывает губу — и Кий смотрит, как у него по подбородку начинает течь струйка чего-то синеватого, похожего на болотистую воду. — Не твое дело, — Демьян говорит это так резко, что Кий на секунду теряет возможность дышать. Его будто хватает за горло и сдавливают его: жестоко, резко, желая убить. Будто он тонет, и выбраться уже нельзя. Будто ребра ломаются и впиваются ему в легкие. И перед глазами встает черная удушливая пустота. Только когда он падает на колени рядом с Демьяном, Кия немного отпускает. Демьян присаживается рядом: точно также, как пару минут назад, но больше не касается аккуратно его лица и не лечит ранки, только говорит тихо и зло: — Никогда больше об этом не говори.