Глава 15. Уйти, чтобы вернуться

Змеиногорск, 1978 год Кара находит Алтаю, едва та выходит от Светы. — Души людей, соприкоснувшихся с загробным миром, уже черны, — говорит она. — Ты не сможешь просто так ее вернуть. — Я знаю, — кивает Алтая. Кара подходит ближе. Сейчас она не так сильно похожа на человека — глаза сверкают чем-то потусторонним, как будто драгоценные камни в горной расщелине, головой она достает до козырька подъезда, железные сапоги стучат по асфальту. — Хочешь увидеть мою гору? — спрашивает Кара. В детстве Алтае читали сказки народов Сибири — бабушка была уверена, что раз ее внучка живет в такой большой стране, то должна знать культуру разных народов. Знать, уважать, понимать. И рассказывала ей многое: про верхний, средний и нижний миры, про великанов, про появление оленей в мире, про сотворение людей. Про то, как богатыри гонялись за владычицами загробного мира, а там, где умирали герои, вставали горы да острова. Они сидели в домике из простыней только с одним фонариком, и Алтае нравилось воображать, что за порогом — снега и ветра, и она тоже сможет пойти искать богинь и хозяев рек, когда вырастет. А сейчас она стоит перед одной из таких хозяек и боится согласиться. Что будет, если у нее не получится? Что случится со Светой? В сказках, которые ей читала бабушка, говорилось, что загробный мир для всех един, просто называется по-разному, но смогут ли они встретиться там? Или она потеряет Свету навсегда, если сейчас отступит? А если не отступит, потеряет ли всех остальных? — Для чего мне нужно идти в твою гору? Кара усмехается. — А ты таких вопросов не задавай, я редко кого к себе приглашаю, для всех это — честь великая. — И многие ли приглашение пережили? — Кто все правильно делал, те пережили, — легко отвечает Кара, а потом тянет Алтаю за собой за руку. — Ты ведь знала, кто такая Света, — все же укоряет ее Алтая. — Но ничего не сказала. — Не все знала. Но и не мое это дело. Малта — вот она всегда людям сочувствует, хоть и тяжело ей это дается, а мне все равно обычно. Умирайте — не умирайте. Новые придут. — Тогда зачем помогаешь мне? — А ты интересная, — Кара оборачивается и улыбается ей. — Давно таких не видела, еще с тех времен, как нас с моим владыкой с небес изгнали. Тогда сильные люди были, удивительные. Ты такая же. — Я самая обычная, — хмуро возражает Алтая. — Может быть, — кивает Кара. — Но мне интересно, справишься ли ты. Все это время Алтае казалось, что гора от города далеко — опоясывает его, раскинувшись во все стороны, но до нее идти и идти надо, а Кара делает пару шагов — и уже на самой горе стоит. У нее ног травы под ветром качаются, макушкой она облаков касается, а внизу раскинулся город шитьем на ее рукавах — домики, тротуары, железная дорога. — Так красиво, — шепчет Алтая. Как будто правда в сказке — и нет на километры вокруг больше ничего, только горы, небо без конца и без края, крыши, крохотные точки идущих по делам людей. Маленький Змеиногорск, свернувшийся под каменной горой. — Знаю, — самодовольно соглашается Кара, а потом гора под ее ногами раскрывается: разламывается пополам со скрежетом, расползается в стороны, а к подножью только мелкие камушки катятся. Под горой дворец стоит: совсем как в сказках, хотя Алтая и думала, что даже в ее мире, полном колдуний и мертвецов, таких не сыскать. — Пойдем. Они идут по маленьким тропкам в дворцу — высокому, выше любого здания, которое Алтая видела, шпили к самому небу тянутся, в окошках огоньки мелькают. Камни, которыми украшены стены, все блестят, прямо как глаза самой Кары, а вокруг — абсолютная тишина, лишь камешки хрустят под ногами. — Ты в нем живешь? — спрашивает Алтая. — Сейчас редко, Малте спокойнее, когда я остаюсь рядом. Она очень старается, но тяжело, когда учиться всему приходится самой. — Почему она так важна? — А почему так важна Света? — Кара улыбается ей, и в этой улыбке Алтая видит что-то опасное, сильное, жестокое. Впрочем, ответа Кара не ждет — просто ускоряет шаг, легко спрыгивает с тропки вниз. Здесь она кажется совсем другой — Алтая и раньше понимала всю ее силу, всю древность, но здесь, среди камней, руды, золота, Кара выглядит как сама хозяйка смерти с картинках в книгах, которые ей в детстве читала бабушка. Вечная, прекрасная, забирающая себе людские души по праву. Не человек, не человек, не человек — отчетливо звенит в голове Алтаи, но уходить уже поздно. Да и не может она уйти. — Что ты хотела показать? — спрашивает Алтая. Кара улыбается ей. — Объяснить. Она протягивает руку и отрывается от стены дворца один из камешков — небольшой, черный, переливающийся на слабом свету, идущем откуда-то сверху. — Ты знаешь, почему умер Саша? — Света что-то говорила про клад, — кивает Алтая. — Сашка был глупым мальчишкой, — Кара пожимает плечами. — Все суетился, пытался что-то организовать, Свету хотел в какие-то авантюры втянуть — даже сюда он приехал, решив, что это интересно. Он познакомился с какими-то мужиками, и они решили искать клад в моих горах. Или просто богатства —- думали, что город глухой, маленький, а им точно повезет. И нашли ведь, — Кара усмехается, и глаза ее недобро сверкают. — А я их за это наказала. Не было бы им жизни. Не здесь, ни за чертой смерти. Потому Саша и мается неприкаянно — не смогла Света его отпустить, и делает ему больно даже сейчас. Но он эту боль заслужил. — А если бы Света отказалась мстить? Кара смеется, и несколько камешков откалываются от горы, скатываются под ее ноги. — Света-то? Она была создана для того, чтобы мстить. В ней столько силы, ты даже представить себе не можешь. — Это и ей делает больно, — Алтая хмурится. — Что поделать. — А Малта знала? Кара пожимает плечами. — Не уверена. Она никогда особо не интересовалась тем, что происходит у обычных людей, ей просто не было это интересно. И ее так легко понять — кому нужны обычные люди, когда открывается мир духов? — Ты отвлекала ее, — понимает Алтая. — Учила, но делала это только для того, чтобы Малта не поняла, что происходило со Светой. — Возможно. Но люди сами виноваты — нечего было тревожить меня и мою гору. — Малта ведь тоже человек. — Она шаманка, — качает головой Кара. — Ты должна понимать, что им обычными людьми уже никогда не стать. — Ты не отпустишь Свету, — понимает Алтая. — Конечно. Она сильная колдунья, мне такие нужны, — соглашается Кара. — Раньше она слабее была, в ней кипело такое горючее отчаяние, но сейчас все иначе, с ней что-то случилось в Москве, она светиться начала, сильнее стала, такую я больше никогда не отпущу. — Неужели тебе недостаточно того, что у тебя есть? — Мне никогда не будет достаточно. В детстве бабушка говорила Алтае, что горы и леса — самые безжалостные на свете, что они вечны, а потому торопиться им некуда, пошел человек — умер от холода ночью на опушке, косточки его лес прибрал, залез человек на вершину да и сорвался — косточки его ветер по каждой горной тропке раскидал. Ненасытны они, потому что знают: все вокруг им принадлежит и их станет, когда люди ослабнут и не смогут бороться дальше. — А Малта сможет тебя простить за такое? — Она не узнает, — Кара пожимает плечами. — Мало ли, сколько людей в моих горах погибают. — Но нас со Светой она знает. — Она никогда не запоминала вас достаточно хорошо. Пройдет пара десятков лет, и ей станет все равно. Алтая делает шаг к Каре, чтобы попробовать попросить еще раз, как вдруг слышит звон браслетов Малты. Так бежит по тем же дорожкам, что они сами шли несколько минут назад — совсем крошечная в этом громадном месте, будто чуть потухшая, бледная, только колокольчики на руках и ногах продолжают звенеть. — Я не знала, что ты можешь пройти на гору, — сухо говорит Кара. — Ты меня этому не учила, — кивает Малта. — Но это не значит, что я не могу научиться сама, — а потом сразу продолжает. — Тебе нужно их отпустить. Малта сейчас кажется Алтае еще более далекой от живых людей, чем обычно — глаза сверкают темным золотом, волосы растрепались, ступни в мелких царапинах от костей. Она пришла сюда своими, шаманскими путями, понимает Алтая. Не по прямой дороге, а так, как умеет только она сама. — Нет. — Почему они так тебе нужны? Разве ты не можешь отпустить кого-то хоть раз? — шепчет Малта. — Я ведь знала, сколько людей ты погубила в своих горах, на дорогах нашего города, ты думала, что я не понимаю, но я понимала. Понимала и разрешала, но почему ты не можешь отступиться хоть раз? — Света была бы чудесной хозяйкой реки. Или железной дороги, — отвечает Кара. — Могла бы стать шаманкой, пусть и не была рождена такой. Вас осталось так мало, понимаешь, — она говорит это с такой болью, что Алтае кажется — по самим камням идут трещины, разрывая гору, прорубая ее насквозь. — А меня тебе не достаточно? — Малта всплескивает руками. — Или я годна только на то, чтобы меня обманывать? — Ты… — начинает Кара. — Я ее забираю, — Малта хватает Алтаю за руку и тянет за собой. А Алтая упирается. — Объясни, — просит она у Кары. Та усмехается. — Я увидела тебя еще в детстве, — объясняет Кара. — Ты все крутилась рядом с бабушкой, и была такой… Смелой, — она вдруг улыбается. — Побежала ночью в горы за сбежавшей у соседей собакой, хотя очень боялась и собак, и темноты. Но потом, когда твоя бабушка умерла, я все думала — дар-то тебе передали, но сможешь ли ты им научиться пользоваться? Или, может быть, если все оставить так, как есть, то ты сможешь с этим справиться? — Но ты не могла не видеть, что я не справляюсь, — Малта качает головой. — Поэтому я и пришла. — Ты пришла после того, как я сама научилась разговаривать с духами, — возражает Малта. — А иначе нельзя, и ты сама это прекрасно понимаешь. Этот шаг все должны сделать сами, — качает головой Кара, и из глаз ее катятся каменные слезы. — А потом… Я боялась сделать тебе больно. Ты была такой… Доброй, смелой, такой же, как в детстве, только ты выросла в такую удивительную женщину, а я… все еще боялась. — Тебе придется это принять, — Малта вдруг фыркает. — Как ты любишь говорить? Боль делает все сильнее. Тебе тоже пора ее испытать. Но сначала ты отпустишь Свету. Неужели ее тебе не жалко? Кара скрещивает руки на груди. — А ведь духи не умеют чувствовать, — хмыкает она. — Я и не чувствую, понимаешь? И не могу за нее переживать. — Но за меня можешь. — Ты всегда была другой. Малта делает шаг к Каре и обнимает ее. — Отпусти их, — шепчет она. — Пожалуйста. Хоть один раз. Ради меня. Хорошо? А Кара все стоит — руки к телу прижала, глаза закрыла, будто сама стала одним из валунов, которыми ее царство полнится. Только каменные слезы продолжают катиться, напоминая, что она слышит Малта. Стоит Алтае моргнуть — и она оказывается снова снаружи. Ни горы, ни дворца под ней, ни Кары. Ни Малты. Справа магазин продуктов с отвалившейся буквой «Д», справа — ларек, где, скорее всего, если хорошо попросить, могут продать водку. И, возможно, газеты. На пороге магазина стоит удивленная Света. На ней все то же платье, какое было в последнюю их встречу, волосы заколоты в высокий хвост, открывающий шею, уши, сережки в форме птичек, которые Алтая подарила ей на год со знакомства. И Алтая почему-то очень ясно чувствует — перед ней сейчас та, другая. Та, которая убила столько людей и угрожала ей самой. Это ощущается во всем — в другом наклоне головы, в улыбке одной стороной губ, даже, скорее, усмешке, в том, как она прищуривается чуть внимательно, а потом неловко улыбается — так, как всегда улыбалась Света. И спрашивает: — Это Кара, да? Она очень любит подобные фокусы. — А мне не понравилось, — признается Алтая, и Света смеется: нервно, чуточку зло. Они ведь такие разные — как Алтая могла не замечать? Или, может, она всегда и так знала, просто решила, что нет нужды их разделять? В руке у Алтаи по-прежнему лежит черный камень, но его она бросает на землю и несколько раз наступает пяткой, пока не слышит хруст. — Что это? — спрашивает Света. — Я могла привязать твою душу, — рассеянно отвечает Алтая. — Кара ведь всегда знала, кто ты, но притворялась, что не понимает. — Не осуждай ее, у нее были свои причины, — качает головой Света. — Она ведь столько вложила в меня, даже помогла тогда, когда я совершила первые мести и не представляла, как управлять с силой. Они ведь иначе понимают мир, и Кара, и Малта, и другие, для них все это... Просто попытка что-то изменить в своей жизни, что-то придумать, что-то... Не знаю даже, как сказать. — Я понимаю. — Едва ли, — качает головой Света. — Но это и хорошо. — Теперь я не знаю, что мне еще нужно сделать, чтобы вернуть тебя. — Тебе не нужно меня возвращать, я всегда была только с тобой, — Света улыбается. — Знаешь, я попросила Сашу вернуться в могилу. Сегодня вечером я должна буду наконец-то закопать его тело. Он достаточно настрадался. — Тогда ты останешься совсем одна. — Ты совсем не слушаешь, — смеется Света. — Я не буду одна. Несколько минут Алтая молчит, а потом вдруг осторожно спрашивает: — А если я уеду? Ты сможешь поехать за мной? Кара ведь отпустила тебя. — Прямо насовсем? — удивляется Света. — Малта смогла ее уговорить. — Тогда это может сработать, — она неуверенно пожимает плечами. — Но тебе придется уехать одной, иначе не сработает. И я... я не знаю, приеду ли к тебе. И ты никогда об этом не узнаешь. — Если будет хоть один шанс, что ты вернешься, я буду ждать, — кивает Алтая. В детстве бабушка говорила ей, что есть одно главное правило путешествия в загробный мир — отпустить. — У всего есть свои условия, все работает так, как заведено, — говорила бабушка, — чем сильнее ты хочешь что-то получить, тем активнее мир сопротивляется. — Тогда бороться совсем не нужно? — удивлялась Алтая. — Конечно нужно! Но всегда нужно понимать, с чем. Когда приходишь в мир мертвых, ты борешься только сама с собой, со своими желаниями, со своей болью. А потому, чтобы что-то получить в этом мире, нужно что-то отдать. Отпустить. Чтобы мир мертвых тебе что-то отдал, нужно сначала согласиться что-то потерять. Бабушка рассказывала много сказок о героях, идущих в мир мертвых, проливающих там кровь, видящих духов, которым давно не мила была жизнь в вечной тьме, пытающихся вернуть тех, кого они любили и неизменно снова теряющих. — Что ты бы выбрала? — спрашивала бабушка. — Если бы была между возможностью быть счастливой всегда, но отказаться от чего-то ненадолго, либо ты могла получить все счастье мира на мгновение, но потом потерять все? — Конечно, быть счастливой всегда! — и Алтая широко улыбалась. — Даже если бы ты не знала, сколько будет длиться период лишений? — Но потом-то все будет хорошо, верно? — Не быть тебе греческой героиней, — смеялась бабушка, а Алтая не понимала, почему она смеется. А потом погибла мама, переложив всю свою ответственность и желание помогать людям на плечи дочери — и Алтая думала, что хотела бы увидеть ее хоть раз, почувствовать счастье, а потом… Будь что будет. Но мама не всегда была права — поэтому сейчас Алтае нужно отпустить. Она делает шаг к Свете и целует ее в последний раз — нежно, мягко, всего на пару секунд, а потом отходит и вытирает слезы со щек. — Я буду ждать тебя, — обещает она. — Сколько нужно. Потому что это все еще Света — любая из них. Жестокая, мягкая, внимательная, такая умная и сильная. Всегда только Света — и Алтая знает, что будет любить ее любой. А Света ничего не говорит, только стоит на пороге, и свет от козырька падает на ее лицо так, что глаза кажутся совсем темными. — И тебя, и твою вторую душу, — добавляет Алтая, а потом уходит. *** Москва, 1978 год Лада дергается, пытается приподняться, чтобы отползти, но Наташа надавливает руками ей на плечи, заставляя остановиться. — Какого черты тут делаешь ты? — хрипит Лада и снова начинает кашлять. — Не переживай так сильно, — просит Наташа и улыбается — безмятежно, тепло. Так, как улыбалась при жизни. — Разве ты не знала, что здесь раньше кладбище было? А потом район отдали под застройку, могилы начали переносить, да перенесли не все. — И именно твою забыли, — хмыкает Лада. — Действительно, повезло, — с готовностью кивает Наташа. — Пытались построить завод, но, как понимаешь, нам не очень понравилось, что нашу землю заняли. Через пару лет завод закрылся, — она разводит руками. На пальцах — кольца, кружевные рукава идеально белые. Лучше бы были рваными и грязными — тогда Ладе было бы спокойнее, тогда она бы понимала. — И пошли слухи про призраков, думаю, вы тоже слышали что-то похожее. — А девушек ты убиваешь, чтобы слухи активнее шли? — Нет, — Наташа корчит недовольную рожицу. — Это скучно. Убиваю, потому что хочется. И все. — Все такая же сумасшедшая, — зло сплевывает Лада на пол кровь. — А ты не ругайся, — Наташа протягивает руку и вытирает с ее губ кровь — резко, так, что щека Лады начинает болеть. — Заниматься-то мне все равно больше нечем. Только ждать, когда придешь ты. — Зачем? — Лада хмурится. Внутри болит все — будто внутренности вырезали, разломали, сшили на живое нитками и запихали обратно. Волосы лезут в нос и щекочутся. Где-то у ног из ран течет кровь. — Разве ты не помнишь, что я спрашивала тебя? — Ты много всякого болтала. — Видела ли ты других колдуний? — напоминает Наташа. — Видела, — кивает Лада, не понимая, о чем та. — Но не все они были похожими на тебя. — О, это не важно, — она взмахивает рукой и садится рядом поудобнее — с идеально белом платье на грязный пол. Разравнивает руками юбки. — Ведь и ты не похожа на них. — А потом вдруг говорит. — Хотя одна похожая все же есть. Света. Внутри Лады что-то — битое, изломанное — цепенеет. — Света? Наташа кивает. — А ты не знала? Она тут была. Очень интересная девушка. Но, думаю, не нам это обсуждать, она все равно не вернется сюда никогда. Лада устала прикрывает глаза. — Так зачем ты меня ждала? — Разве не понимаешь? Чего я хочу? — А я хочу, чтобы ты ушла и перестала убивать девушек, — зло отвечает Лада. — О, это вполне можно, — легко кивает Наташа. — Умрешь вместе со мной? — спрашивает она и вдруг улыбается — ласково и понимающе, так, будто давно все про Ладу поняла. Может быть, и правда поняла. — Я не хочу, — возражает Лада и прикусывает язык до крови. Во-первых, а кому это важно? Если этим она сможет избавить город от смертей, то значит, она обязана согласиться. Чтобы Алтая знала, что не просто так ей доверилась. Чтобы сама Лада знала, что она еще что-то может сделать в этой жизни хорошее. Во-вторых, а почему не хочет? Как будто ей осталось, за что держаться. — Ты можешь подумать, — соглашается Наташа. — Не обязательно соглашаться прямо сейчас. — Ты же ей не поверила? — голос звучит даже удивленно. — Дорогая моя, неужели ты думаешь, что она сказала тебе правду? Что тебе нужно будет умереть, чтобы она ушла? Что она правда готова это сделать? Ты же не была глупой, почему сейчас вдруг согласилась? Но ему Лада отвечать не хочет. Кажется, Наташа тоже слышит этот голос, потому что начинает говорить только тогда, когда завершается ругань. — Я знаю, что тебе больно. И тяжело. Я понимаю, потому что сама чувствовала похожее. — Ты уже умерла, — напоминает Лада. Но сама она пока точно жива — потому что мертвые кости так сильно болеть не могут. — Тебе тоже давно пора. Несколько минут Лада молчит, а потом, сама не зная почему, произносит: — Я родилась, когда правил Александр Второй. — Я тоже, — соглашается Наташа. — Это было так давно. — Я все жила и жила, ждала, когда же что-то изменится, хотела верить, что все, что я делала, было не напрасно. Было для чего-то. — И дождалась? — Не знаю, — Лада щупает зубами язык и морщится, едва находит ранку. — Сначала я просто хотела узнать, что будет после убийства Александра. Потом — что будет в начале нового века. Потом я хотела узнать, достаточно ли крови пролито, чтобы получилась новая страна. Сейчас я... Не знаю, чего ждала все это время. Все вокруг меня изменилось, одна я осталась прежней. — Ты думаешь, что сама осталась такой, какой была больше ста лет назад? — Я не помню, какой я была, — отвечает Лада. — Сначала я чувствовала злость, потом отчаяние, потом надежду, но сейчас, кажется, я вообще уже ничего не чувствую. Так вообще бывает? Чтобы человек ничего не чувствовал? Или я не человек, поэтому мне и все равно? — Бедная моя, — Наташа берет ее за руки. Ее ладони ледяные, и Лада чуть ежится. — Мне не нужно сочувствие от тебя. — Я восхищаюсь тобой, — Наташа качает головой. — Но мне очень жаль, что сейчас тебе плохо. — Я сама в этом виновата. — Виноват тут только тот, кто таскается за тобой и больно тебе делает. Лада чувствует, как что-то вцепляется ей в плечо — остро, кровожадно, с предупреждением. — Я сама это выбрала. — Никто не может выбрать сам, чтобы ей причиняли муки. Лада обнимает себя за колени — от этого движения плечо начинает болеть только сильнее, но хуже и так быть не может, поэтому она не обращает внимания. — Глупости несет, — объясняет голос. — Если я останусь здесь, он пропадет? — спрашивает Лада. — Конечно, — Наташа весело ей подмигивает. — Ты же уже будешь мертва. — Ты чувствовала что-то подобное? Тогда? — У нас у всех своя боль, — объясняет она. — Моя была другой. Но сейчас... Я думаю, со временем она пройдет до конца. — А Варвара? Что случилось с ней? Наташа хмурится и сцепляет руки в замок. — Она... Ушла. Ее здесь нет. — И хорошо, — успокоенно вздыхает Лада. Значит, колдовство Наташи не задело ее настолько сильно, значит, она смогла простить. Наташа медлит, но потом все же кивает. — Да. Ты права. Лада тоже бы так хотела — отпустить. В голове сразу возникает так много образов: вот мать кричит, что убили царя, и лада впервые слышит его голос, вот умирает Митя, и Лада знает, что голос в этом виноват, вот Лада сама убивает людей, а голос ведет ее дальше, вперед, причинять боль другим. Голос стихал только рядом с Аленкой — то ли боялся, то ли знал, у них все равно ничего бы не вышло, а потому даже не пытался ей навредить. И кровь, кровь, кровь везде — на руках, в голове, вытекает из тел убитых. И кости, которые хрустят под ногами. Если голос исчезнет, то Лада готова на все. Она ведь уже давно даже не думала, что сможет от него избавиться — ведь она не умирает, а значит, пока жива она, жив и голос: ее наказание, ее вина, ее личный ужас и личная боль. Но если она останется тут, если согласится пожертвовать собой ради спасения других — может быть, тогда он наконец-то от нее отстанет? — Тогда я согласна. Но, — сразу продолжает она. — Сначала мне нужно вернуться и закончить некоторые дела. — Я буду ждать тебя здесь, — кивает Наташа, кажется, обрадованная исходом разговора. Тоже переломанная, уставшая, одинокая. Готовая была пройти по костям чужих, но сама ставшая костями, забытыми под ново построенным домом. И тогда Лада ее обнимает. Одну руку — на затылок, зарываясь в аккуратно завитые локоны, вторую — на хрупкую спину. Наташа холодная, такая холодная, но Ладу это не волнует. Она же мертв, а все мертвецы холодны. Лада вот тоже — хотя пока и мертвая не до конца. Лед ко льду, смерть к смерти. Ее обнимала Аленка, обнимал Родион, но это было совсем другим, чем-то нежным и сокровенным, а сечас Лада чувствует только одно — будто она наконец-то пришла туда, куда нужно. И больше не должна бояться. Голос не убьет Наташу, ничего ей не сделает. И ничего не сделает Ладе, потому что она давно знает всего его трюки, научилась с ними справляться. — Я вернусь, — обещает Лада. — Я знаю, — кивает Наташа.