Эпилог

Да, мертвого нельзя любить без слез.

Еврипид «Алкеста»

Москва, 1986 год — Ты тоже слушаешь Би-би-си? — Аленка одаряет Ладу широкой улыбкой. — У них недавно была такая программа про животных замечательная! Ты вот знала… Откровенно говоря, Лада не особо слушает, что именно Аленке рассказали в программе. Гораздо больше ее радует, что наконец-то наступила весна — зима в этом году вышла особенно тяжелой, до самого мая не желала уходить, Алтая все переживала, что из-за этого придется отложить поездку к Кию, но все обошлось. Сегодня Аленка уже выходит гулять в весенних ботинках и легком пальто. Солнце золотит ее распущенные волосы, которые она явно начинает завивать каким-то новым хитрым методом. Аленка сама кажется весной — счастливой, выбравшейся из оков холода. Держит Ладу под руку, смеется, и глаза ее сверкают так ярко, что Ладе почти больно смотреть. — Ты не слушаешь! — упрекает ее Аленка. — Прости, — покорно соглашается Лада. Аленка только улыбается еще раз, качает головой, а потом приподнимается на носочки и целует ее в щеку. — Тебе нужно больше отдыхать, — решает Аленка. — А как это связано? — Потому ты сонная такая ходишь. Сказать бы Аленке, что дело совсем не в работе, но язык не поворачивается. Разве можно ее расстраивать — такую теплую, взволнованную наступающим потеплением, радостную? — Хорошо, — покорно соглашается Лада. — Оставайся сегодня у меня, мама со Стасей хотят пироги печь, поможешь, а потом посмотрим что-нибудь? — предлагает Аленка. И Лада кивает. Алтая, конечно, побьет ее за такое по голове и будет права — потому что нечего привязываться сильнее к тем, кого скоро покинешь. Дом звал ее, и с каждым днем Лада чувствовала это все сильнее. Она ушла на день, а потом прошла неделя, месяц, семь лет. Лада сказала бы, что они промелькнули — так спокойно на душе было без вездесущего голоса. То ли он ушел навсегда, то ли Наташа отпугнула на время — хорошо было в любом случае. Как будто она была смертельно больной, а теперь излечилась. Ничего больше не умирало внутри, ничего нигде не скрипело, смазанное литрами пролитой ею за годы крови. И дом ждал. Сначала покорно, потом беспокойно — потому что пора было возвращать обещанное. Алтая это поняла почти сразу — Лада ничего ей не говорила, Родион написал в отчете какую-то чушь, сама Лада рассказала чуть подробнее, когда пришла к Алтае в гости. Она не хотела — но что-то внутри так протяжно заныло, когда она увидела живую Алтаю, Алтаю, вернувшуюся одну, и она не смогла промолчать. Говорила про Наташу, про проклятия, про ее обещания. Про то, что она, Лада, безумно устала. Они тогда заснули рядом — Алтая обнимала ее, плачущую впервые за много лет. Но про дом Алтая поняла сама — тем самым ощущением, благодаря которому до сих пор держала их отдел от распада. И еще тогда сказала, что Лада может уйти тогда, когда захочет сама. И никто ее не выгоняет. И нет, наверное. Алтая бы не надавала ей по лбу — потому что сама сказала перестать отстраняться от них. И Лада пыталась, честно. Но одно дело Алтая — та, кому можно доверить все, та, кто подхватит, даже если руки будут сломаны. Но как быть уверенной, что поймут другие? С Родионом вышло на удивление легко — тот переживал какой-то сложный внутренний кризис из-за Олега, и Лада даже почти пожалела, что накричала на него и отправила мириться тогда, когда только вернулась из дома. Почти — потому что Родиону было полезно ознакомиться с альтернативным мнением. И порассуждать на тему взаимоотношений с другими людьми. А что ему плохо — ну так переживет, благо энергии у него на сотню хватит. Этот не пропадет — за него Лада даже не переживала. С Аленкой было чуточку сложнее — потому что ей не хотелось врать. И делать больно не хотелось. Хотелось взять ее лицо в ладони и прижаться лбом к ее лбу, а почувствовать, что она касается солнца. После истории со Стасей она стала чуть более суровой — чаще стала ругаться с Родионом, чаще соглашалась выезжать на задания. Потом каким-то чудом смогла протащить дело о нападении и еще несколько недель потратила на поездки по судам, но добилась того, чтобы его посадили. — Аленка хочет взять на себя дела, связанные с насилием над женщинами, — говорит как-то Алтая. Тогда они сидели на крыше у нее дома, там же, где и обычно — когда Света еще была с ними. — Вернуться в милицию? — Нет, она хочет остаться у нас, — улыбается Алтая. — Видимо ей нравится заставлять Родиона убираться в отделе. Но использовать колдовство для раскрытия только таких дел, неважно, кто их совершил. Аленка считает, что самое опасное зло делают люди. — И хочет с ним бороться? Алтая кивает. — Но если ты думаешь сейчас начать переживать, что главное зло в мире — это ты, то не вздумай. Лада слабо хмыкает. — Ты слишком хорошо меня знаешь. Алтая кладет голову ей на плечо. — Конечно, ты же моя лучшая подруга. От этих слов внутри все взволнованно сжимается. — Почему? — удивляется Лада. — А разве для этого нужны причины? — Алтая поднимает голову и смотрит на нее внимательно. — Ты просто важна для меня, я знаю, что могу на тебя положиться, как знаю и то, что могу тебе доверять. А еще ты подарила мне розового плюшевого котенка на год нашего знакомства, разве это не значит дружбу на веки? Лада смеется. — А как же Аленка тогда? — И она тоже, — кивает Алтая. — Все обе мои подруги. Самые важные и ценные. Она поджимает ноги к груди и утыкается лбом Ладе в плечо. Алтая почти ничего не говорила о том, что на самом деле случилось в Змеиногорске, только спросила о том, кто такая Наташа, но не нужно было быть гадалкой, чтобы прекрасно понять — просто так Свету вернуть бы не получилось. Алтая потеряла сначала Свету, а потом Кия — но по-прежнему оставалась в строю. Когда Лада спросила ее об этом, она ответила: — Потому что я не в силах решить все, понимаешь? — и улыбнулась, так отчаянно, что Ладе стало больно самой. — И что ты будешь делать дальше? — Пока что не знаю, — Алтая пожимает плечами. — Работать дальше. Может быть, расширим команду. Или поменяем профили, знаешь, как вот Аленка хочет. Я не могу контролировать всех, пусть ищут свои пути. Она дала Кию время — семь лет. Алтая сказала, что не поможет срочно за ним, потому что это тоже его выбор — остаться в лесу. Лада видела, как по ее щекам стекают слезы, но ничего не говорила. Пусть так. Пусть пока будет так. Алтая выбрала весну на шестой год — и решила, что должна увидеть его в последний раз. И вот, сейчас, пока Лада гуляла с Аленкой, наверное, потихоньку собиралась. — Ты поедешь с ней? — Аленка всегда очень чутко умела понимать, о чем Лада думает, и в этот раз тоже не ошиблась. — Не знаю, — Лада пожимает плечами. — Не думаю, что я там нужна. — Ты ведь знаешь, что там произошло? — Немного. Аленка кивает. — Снова молчишь. — Прости. Это все, что она может — раз за разом перед Аленкой извиняться. Прости, что я снова не договорила. Прости, что познакомилась с тобой. Прости, что сделала больно. Прости, что ты стала мне так важна. Прости, что я тебя покидаю. Аленка улыбается. — Ничего. Если я не знаю, значит, это не мой секрет. — Это не секрет, просто... — Лада замолкает. Покусывает губу. — Я сделала много нехорошего в прошлом. И это часть того прошлого. — Тогда пусть оно там и останется, — кивает Аленка. И все? Вот так просто? Кажется, неверие отражается к Лады на лице, и Аленка весело смеется. — Не удивляйся, хорошо? Просто... если это было давно, то и какая разница? Сейчас-то ты вот такая. — Какая? — бездумно повторяет Лада. — Самая замечательная, смелая и сильная, — Аленка вдруг ей подмигивает. Вокруг них шумит город — люди торопятся на работу, проезжают машины и троллейбусы, какой-то уличный музыкант играет «Перемен». Они стоят посреди людского потока и смотрят друг на друга. И Лада все думает — неужели она заслужила, чтобы все ее поступки в итоге привели ее вот сюда, к такому моменту? Неужели она правда имеет право испытать счастье? А печаль? Неужели она до сих пор умеет чувствовать? Радость от общения с Аленкой, злость на Родиона, печаль за Кия, сочувствие Алтае? Когда она успела испытать все это? И оно останется с ней? — Пойдем, пожалуйста, — просит вдруг Лада. — Куда? — Я покажу. Она берет Аленку за руку и ведет ее к остановке. Сначала в набитом людьми автобусе, потом на метро, потом на маршрутке и пешком — снова к окраинам, про которые она почти забыла за прошедшие годы. Дом, где раньше еще кто-то жил, совсем пришел в запустение, в окнах не горит свет, а входная дверь болтается на одной петле. Дороги развезлись от снега, прошедших дождей и колес машин. Может быть, Лада бы много раз поскользнулась и упала, но ее крепко держит за руку Аленка, поэтому она пока держится. Чтобы не упасть и не потянуть ее за собой. — Почему сюда? — по голосу Аленки Лада чувствует, что та все поняла. Просто не хочет верить, вот и спрашивает. — Я подумала, что будет некрасиво уходить совсем без предупреждения, — объясняет Лада. — Это обязательно? — Аленка замирает, когда до дома остается пара метров. Лада кивает головой. — Я и так прожила слишком много. Мне пора возвращаться. — Но... — Пожалуйста, — просит Лада. — Не нужно. И Аленка кивает. — Хорошо. Лада подходит к ней ближе и целует ее — так, как мечтала сделать так давно, но знала, что не имеет права. — Прости, — шепчет она в поцелуй. Потому что она до сих пор не имеет права, но так сильно хочется умереть, испытав последним чувство счастья. А потом Лада отпускает руку Аленки и быстрым шагом идет к дому. В этот раз он пропускает ее как давно знакомую сестру — открывает двери, не скрипит досками у лестницы, не хватает за полы юбки. Первый этаж, второй, третий, пятый. Впервые Лада поднимается на крышу. Вид отсюда не самый красивый — стройка, грязные комья снега, несколько старых домов, которые, наверное, скоро снесут, чтобы построить новые. Наверное, и этот дом снесут, а она станет злобным призраком в новом, будет бегать по этажам и требовать готовить ей малиновый чай. Лада ложится на крышу и закрывает глаза. Ветер треплет ее волосы и холодит залитые слезами щеки. Кто-то аккуратно гладит ее по лбу, но глаз Лада не открывает. — Ты правда больше никого не убивала. — Ты ведь пришла, — отвечает ей Наташа. — И ты просто поверила? — Конечно. Лада вздыхает. Может быть, и она могла бы этому научиться — просто доверять людям. Женщинам. Таким же колдуньям, как она сама. Знать, что они не подведут. Может быть, именно это Алтая пыталась ей показать все прошедшие годы. — Мне здесь нравится, — говорит Лада. Она открывает глаза и смотрит в громадное светлое небо, полное мягких облаков, окутывающих теплое, весеннее солнце. *** — Тебя только за смертью посылать, — смеется Алтая, когда видит Кия, вышедшего на край леса. Неловко переступает с ноги на ногу, топает, чтобы сбить налипшую грязь. — Как уж получилось, — неловко отвечает тот. Если бы ее попросили рассказать, что изменилось в Кие — она бы не смогла. Впрочем, не смогла бы в целом сказать, как тот теперь выглядит. Его облик ускользал от взгляда — как отражение на воде, видение в жаркий день. Привычные черты лица, лукаво сверкающие глаза, теплая, знакомая улыбка — но было в этом что-то иное. Что-то... чужое. Он больше не был ее, он больше не был вообще принадлежащим живым людям, а потому и узнать его было так сложно. Там, в лесу, другие порядки и законы. И Алтая хотела их принять. Должна была. И думала, что за пять лет у нее отболело. Но, черт возьми, нет, совершенно точно нет. Она делает глубокий вдох. — Я больше не смогу приходить, — тихо говорит она Кию. Хочется подбежать ближе, обнять, попросить себя беречь. Кий прислоняется головой к стволу и улыбается. В голове почему-то возникают картины Врубеля — мозаичные мазки храма Святой Софии, пан — и мифологическое существо, и леший, мох и травы, которые обрастали его руки и волосы, демон — сидящий и падающий, чтобы рассыпаться на миллион осколков. Уже не человек. Но все еще ее Кий. — Я знаю, — кивает он. — Прости. — За что? — Что бросил тебя. Алтая качает головой. — Ты все сделал правильно. Я знала, что однажды тебя придется отпустить. — Только привези, пожалуйста, телевизор, — вдруг весело, легко улыбается Кий. — Я Демьяну обещал показать. Все надеюсь, что наш лес станет парком, и сюда электричество проведут. — Хорошо, оставлю у входа в лес, — весело кивает Алтая. — Ты смогла вернуть Свету? — вдруг спрашивает Кий. — Пока не знаю, — Алтая качает головой. — Возможно, однажды она сможет ко мне вернуться. — И улыбается вымученно. — Нас всего трое осталось, знаешь? — Но то же в нас стремленье роковое, — хрипло напевает Кий, и Алтая хмыкает. — Найдем новых сотрудниц. — Попроси вампирок своих, мне кажется, они не откажут. — Тоже правда. И потом они замолкают — Алтая бы столько всего хотела Кию сказать: и как недавно она попробовала мороженое со вкусом малины, и как ходила выбирать себе новую рубашку с цветочной вышивкой, и как Родион притащил в отдел попугая, которые постоянно его теперь передразнивает. Но на то, чтобы рассказать об всем, не хватит и всей жизни, а у них осталось всего несколько минут. Алтая знает, что это чудо — что Кий до сих пор ее помнит. И вышел попрощаться. Но как же хочется, чтобы это чудо длилось вечно. Кий начнет ее забыть — наверняка уже начал. Не только ее, но и всю свою жизнь до леса, потому что таковы законы мира мертвых — чтобы получить что-то от него, что-то нужно потерять. Возможно, если она придет еще через пять лет, то найдет в лесу новую березку, которой станет Кий. Или елочку. Впрочем, конечно, это не означает, что для Кия его не-жизнь закончится на этом. Но она никогда не сможет об этом узнать. — Как у вас там вообще? — спрашивает она и прикусывает дрожащую губу. — У меня все хорошо, — отвечает Кий. — Тут... много замечательных существ. А девочка пропавшая, помнишь ее? Русалочкой стала, я попросил Демьяна... — он замолкает и мягко улыбается. — Это наш хозяин леса. Он согласился сделать ее русалочкой. Или она сама смогла. Я так и не разобрался. — Думаю, это и не особо важно, — отвечает Алтая. — Главное, что получилось. — Правда. И снова повисает неловкое молчание. Алтая неловко ковыряет носком землю, Кий топчется на самом краю леса. — Я думаю, мне пора, — в итоге говорит Алтая. — Прощай, — отвечает ей Кий. — Я буду очень скучать. — Прямо как тогда, когда я на месяц уезжала в детский лагерь, а ты еще неделю плакал и просился со мной? — весело спрашивает она. — Разумеется! — Кий картинно прикладывает руку ко лбу. — Буду думать, что ты уехала в летний лагерь. Алтая кивает, отворачивается и идет к машине, а потом еще долго сидит, сжимая ручки руля, пытаюсь дождаться, когда утихнут слезы. Пару раз бьет по приборной панели, когда понимает, что плакать перестать не удается. Интересно, сколько в ней вообще слез? Сколько она сможет выплакать, если уже потеряла и Свету, и Ладу, и Кия? Сколько выплачет, если Света еще вернется? Когда Родион рассказал ей, что попросил Олега уйти, она спросила у него — как он смог на это решиться? — Не знаю, — ответил тогда Родион. — Мне до сих пор кажется, что я случайно выдрал часть своей души. — Как ты думаешь, когда он вернется? — Надеюсь, что скоро, — сказал тогда Родион. Неозвученное «я скучаю» повисло в воздухе. Родион бы никогда в таком не признался, но Алтая прекрасно понимала, что так и было. — А когда вернется Света? — Не могу сказать, — тихо ответила Алтая. — Вероятно, они придут, когда будут готовы. И когда ее собственная душа истоскуется так, что будет готова рассыпаться в пыль. — Ты уже говорила Барсуку, что хочешь искать новых сотрудниц? — Ага, он предложил походить по другим отделам, поискать тех, кто мне понравится больше. — Замечательные методы, — хмыкнул Родион. — А иначе не получится. Нужно, чтобы было из внутреннего желания. И возможностей изменить мир. — Как была идеалисткой, так и осталась, — беззлобно подшучивает Родион. Приятно видеть, что хоть что-то у нее получилось по-настоящему хорошо — выбить из него всю эту бандитско-дворовую дурь. — Кто-то же должен. Плакать удается перестать только к вечеру. Алтая проезжает мимо заброшенных домов в деревне — бабки умерли примерно года четыре назад, дольше всех держалась Прасковья, но и она в итоге ушла. Наверное, Кий постарался разобраться со всем этим — и получилось же, значит, правда из него хороший сотрудник вышел. А Алтая помогла, и вместе с Аленкой помогла Екаатерине и ее младшенькой Агафье переехать в город. Алтая вытирает щеки, привычно окидывает улицы внутренним взором — снова ищет боль и мрак, хотя будто бы город притих, обрадованный наступлением весны, а от того ничего плохого пока не происходит. Когда она подъезжает к дому, баба Люда, главная долгожительница их подъезда, круглыми сутками сидящая на скамейке у входа и собирающая сплетни, говорит ей: — К тебе там приехали. Девчонка твоя. И Алтая бежит по лестнице, решив не дожидаться лифта, и слышит только грохот собственного сердца — врезается боком в перила, снова начинает плакать, спотыкается пару раз и на второй чувствует, как в руке, которой она неудачно опирается на ступеньки, ломко хрустит косточка.