Ведьма

| С неба яркой россыпью падает звезда. Под ногами босыми мятая трава будет низко кланяться прямо до земли, и на белой скатерти чёрные угли вспыхнут ярким пламенем в сумраке лесном. Дверь закрыта намертво, где-то за окном воют звери дикие и густится тьма. Травлеными иглами мне под рукава сыпятся проклятия, магия и сглаз — адские исчадия прыгают, смеясь, сквозь огонь бесформенный, ведьмин, колдовской. На двери затворы, я не вернусь домой: буду вместе с сёстрами прясть льняную нить во дворце из косточек человеческих, буду рано по́ утру собирать траву рядом с алым озером в холод и жару, буду ритуалами призывать царя. Он глазами впалыми смотрит на меня, светит самоцветами тысячи комет. Лишь тебе поведаю главный мой секрет: у костра запретного в сизой темноте стала грешной ведьмою за кометы те, стёклышки бордовые, путь навечно вниз... Если встретишь снова, то лучше отвернись. || В ступе размолола ведьминые травы, дальше — яд гадюки, мерзкой и триглавой, чёрные сапфиры, на́литые порчей; трогаю дурное, даже не поморщась, забросаю кубок мелкими костями, выпью на досуге с золотистым чаем и заем противной волчьих ягод смесью. Встанет в центре неба алый полумесяц, ржи косые стебли скосит ветер влажный, сгинут огороды. Мне уже не важно, сколько с лихорадкой сляжет и простудой. Мы детей хороним каждой ночью лунной! Мы зерно теряем в засухе и ливнях! Я уже не буду, как тогда, наивной: в пепле обереги, вылитые зелья, по кускам зарыто в поле ожерелье из бесцветной меди с тонкой рунной вязью. Я давно и прочно оборва́ла связи между мной и людом, их житьём проблемным: сбросила на землю с плеч усталых бремя, помогая, слушать крики и угрозы, молча вытирая высохшие слёзы. Чёрным ко́птит пламя дно стального кубка, гибель означает каждая зарубка на металле белом, что пропитан ядом... Чтобы вас убить мне, хватит просто взгляда. ||| Мы песни пели и крали звёзды с большого неба в свои карманы. Всё стало в жизни легко и просто, а может проще мы стали сами, бездумно рухнув с чумы да в паперть — отринув к чёрту житьё мирское. Те, кто похуже, разбились насмерть в тени́ холодной и мокрой хвои. Трещали кроны, трещали страшно, но мы побольше бросали веток в костёр бездонный великой пашни, и на границе, за тьмой и светом, мне показались (клянусь, так было!) фигуры падших, их силуэты в крови́ и ржавых, как медь, чернилах. Я всё гадаю, что значит это... Я сплю и вижу, как вянут травы, съедает копоть мои одежды и льются слёзы с небес усталых. Кто там на небе так безутешен? Кто там взывает расстаться с верой — забыть охотно текста́ молитвы? Вода святая воняет серой, смеются ветви плакучей ивы, пока кострище горит и гаснет: оно прогло́тит всё без остатка. Рыдает кто-то на небе красном, но мне "кого-то" совсем не жалко. IV Чернеют крылья, и погасший небосвод вновь разгорится ярко-алым. Заметь, все те, кто отправляется в полёт, не станут выше наших правил и не сольются с райским звоном медных труб под сенью белоснежной кущи. Святых кресты и плащаницы подождут, им их покой ещё наскучит. В зенит выходит снова полная луна: во мраке вязком крики тварей несутся эхом и разбудят ото сна — блаженный сон воняет гарью. Упали крылья с треском в грязный чернозём, поникли мраморные плечи. Всё то и те, с чем мы роди́лись и умрём — убогий повод для увечий и для забытых падшим ангелом молитв из уст неграмотных пророков. Пока душа живая грешника болит, он согрешит ещё немного. Пройти дорогу от стигматов до небес — задача очень не из лёгких; сто тысяч шло, но лишь один тогда воскрес. Он оказался слишком стойким и безразличным, будто много раз бывал за той границей невозврата, где с бурой кровью поднимается бокал за долгий путь детей крылатых к земле холодной под языческим дождём. Я попрошу совсем немного... Смахни небрежно с крыльев грязный чернозём — поверь мне так, как веришь богу. V Мне даже не страшно — больно, живу только ночью тёмной под сенью ветвей огромных и взглядом десятка глаз. В пылу бесконечной пляски кружатся кривые маски, я прыгаю без опаски сквозь пламя который раз. В груди ледяное сердце — скажи, как ему согреться? Дорогами иноверцев иду, не жалея сил. И ветер колышет травы безрадостно и устало, и порча росой кровавой лежит на крестах могил. Изведала много боли под песнями колоколен, пусть царственный капитолий рассыпется в стылый прах, пускай на руинах в небо поднимутся шпили склепа, все ждущие кары слепо умрут на моих глазах. В песках вековой пустыни останусь одна, не с ними, и что-то искрится синим под тканью моих одежд, и шепчутся злобно духи в тенях и над самым ухом, разносят хулу и слухи о крахе моих надежд. Но я всё ещё живая, хожу (как всегда) по краю, зверей кровожадных стаи боятся смотреть в лицо. Однажды во мраке вязком исчезнут кривые маски, и жар бесконечной пляски согреет лишь мертвецов. VI Под крики жуткие ворон и грустный скрип колючих крон мне снится каждый день кошмар: как из-под ног земля ушла, всё развалилось на куски и что-то капает с руки бордовой каплей на траву. Я больше видеть не могу рогатый лик в любой тени́, а пульс всё бьёт и бьёт в виски: чертей безликих голоса зовут в прокля́тые леса, где пляшут ведьмы в полукруг (сплетенье тел, сплетенье рук) и на бушующем ветру впервые жертву заколю. Её печальные глаза продолжат жить в осколках сна моей потерянной души (ты не смотри и не дыши), последний шёпот бледных губ — и пламя съело хладный труп. Угрозы яростной полны в тумане алые огни, лесные звери глотки рвут, срывает кроны там и тут, в ослабших пальцах рукоять кинжала трудно удержать... Пусть раскалённый докрасна металл не выронит рука, а я проснусь наутро и в горячей вымоюсь крови́. Лишь всё звучат в ушах слова: убьёшь меня — убьёшь себя. VII Послушно скроется в ночи́ — в серебряном тумане, и до рассвета замолчит тот, кто всё время правил, уйдёт за блеклый горизонт и до восхода солнца опять покинет землю тот, кто много раз вернётся за падшим сердцем верных слуг. Блестящий диск в зените окрутит землю как паук, пока вы мирно спите; клыки и когти скроет тень, запляшет пламя криво и пустота в цепочках вен — замена крови лживой, колючий иней на руках искрится ярко-синим в холодных солнечных лучах. Мы живы, мы не сгинем, как прежде, ночью под луной в золе и пепле чёрном. Ты примешь смерть, пойдя со мной в долину обречённых, а если нет — погибнешь здесь, растерзан когтем зверя под звук органа, шёпот месс и шелест робы серой. Привычно свет спасёт от зла, теперь всё по-иному: звонят вдали колокола, но звоном незнакомым, хохочет кто-то в небесах — и он совсем не добрый... Замрут навеки дрожь и страх в твоём прежутком вопле. VIII Всё темней и темней, еле видят мои глаза погибающий свет в непроглядной, как тьма, метели. Как же больно в груди! Кто бы раньше мне подсказал, что наступят снега в тот же час, как угли дотлеют векового костра — он от смерти не уберёг никого из детей умирающей старой ночи. Кто бы раньше сказал, что любому назначен срок вознесения в ад, кто бы раньше сказал... А впрочем, от судьбы не уйти, не сбежать на забытый край надоевшего света — там бродят устало тени. Где-то я среди них, если встретишь — не убегай. Может этот визит вскоре стать для тебя последним: сберегу твоё сердце (своё не смогла сберечь), спрячу книги проклятые (их наизусть все знаю); и кровавые знаки в огне ритуальных свеч, и смеющихся ведьм, и зверей кровожадных стаю ты увидишь во сне, но кто верит одним лишь снам? Всё забудется утром, даю (если веришь) слово, только будь всех сильнее, не в ровню, не по зубам: чтобы в ад вознестись иногда нужен только повод. Всё темней и темней, еле видят мои глаза на холодной земле отблеск тёплых огней небесных... Если б раньше мой путь кто в подробностях расписал, ты и так понимаешь — мне это неинтересно.