Нежность

Тëмный асурий коготь касается плеча доктора коротко, играючи; чуть давит на кожу, будто намечая место следующего удара, мягко скользит ниже, к ключицам, оставляя за собой даже не порезы – так, лëгкие царапины. Кнес хорошо знает: сильнее всего боль ощущается после ласки, даже если та столь же фальшива, сколь пропитана ненавистью. Эрнест выучился этому в его когтях. Глаз хирург не открывает. От зрелища собственного вспоротого живота в прошлый раз его замутило настолько, что сейчас хотелось зажмуриться заранее, а лучше – вовсе прекратить думать, дышать, существовать на время игрищ зверя; забыться, пока тело платит цену за асурью кровь в составе его "панацеи". Кнесу такая отстранëнность не по душе. Чуть гудит воздух, наполняясь сырой, совсем не по-галовиански животной силой Гармонии: в темноте прикрытых век хирургу мерещатся искажëнные образы человечьего нутра, пульсирующие алым, и, полный отвращения, Эрнест открывает глаза. Асур явно ухмыляется за его спиной, легонько прижимая доктора к своей груди в ложных объятиях. "Как мерзко." Страшна не боль – пугает еë ожидание. Кнес оттого не торопится, нарочно растягивает прелюдию: чужая нервозность, дрожь глупого лекаря под когтями сполна оплачивает его унизительные эксперименты над кровью гордого асурьего князя. О цене ниже не шло и речи: за алую жидкость, несущую в себе душу зверя, и за своё согласие помочь после тяжëлой обиды Кнес и не думал брать меньше полных горстей чужой боли. Сжимая когти на человечьей шее, он скалится, чуть нагнувшись к уху Вельтманна: – Неужели не нравится, страдалец? Эрнест молчит. Когти князя крепко сдавливают его шею, заставляют вздрогнуть, хватая ртом воздух; впиваются в кожу, бередя старые шрамы. – Да с чего бы... – хрипит хирург. Терпит, не вырывается, хотя и чувствует, как по загривку стекают первые тëплые капли: острые когти пронзают кожу пока лишь неглубоко, задевая лишь сосуды. Гортань зверь пробьëт под конец, оттягивая удовольствие чужой смерти до последнего. Вельтманн сдавленно выдыхает: – ...Больно. Завтра он, не церемонясь, выцедит визжащую кровь из чужих вен. Может, и сам, переняв контроль, сменит иглы на лезвие и вскроет скальпелем грубую кожу: будет не так эффективно по сбору материала, но как же приятно лицо князя дрогнет в обрамлении крыл от такой человечьей наглости, приятно раздастся возмущëнный рык в чужой груди, приятно поддастся стали асурья плоть, пронизанная алой паутиной... Эрнест тонет в животных мыслях. Ничего не может с собой поделать – мечты о страданиях мучителя отвлекают от собственных, и хирург почти беззвучно захлëбывается в своей крови, когда чужая безжалостная ладонь вспарывает когтями его глотку. С премерзким звуком в горле что-то хлюпает, булькает; взгляд мутнеет, и доктор ослабевшей куклой валится спиной назад, в хватку асура. Лекарь мëртв. Чуть склонив голову, Кнес оглядывает чужой труп. Жаль, что доктора нельзя оставить таким... Тихий, безмятежный, не связывающий более князя никакими договорами, хирург начал бы наконец пользоваться уважением зверя. Более того, с окончательной гибелью дока Кнес бы покинул эти лаборатории, этот корпоратский корабль, устроив бойню по пути, вырываясь на свободу – прекращая наконец своë существование в роли подопытной крысы. Асур вздыхает. Поднеся к пасти собственное запястье, он прокусывает то, орошая кровью чужое разодранное горло. Суть в ней – то еë наполнение, полное души и силы – мешается в ране, неестественным багрянцем подчиняя ту себе, заставляет ткани дрогнуть: те, будто по своей воле, стягиваются под еë силой, вновь скрепляя артерию, заживляя мышцы. За чужим воскрешением Кнес наблюдает безучастно. Вот-вот дрогнут веки хирурга, забьëтся сердце; вернëтся к жизни этот несчастный человек силами несчастного асура. С хриплым выдохом Эрнест разлепляет веки, щурится, сквозь муть оглядывая расплывающиеся стены лаборатории. Оживать не менее гадко, чем умирать, может, даже гаже... Над головой смыкается купол из белоснежных, чуть просвечивающих перьев. Зверь за спиной молчит; его ладонь бесшумно скользит от горящего свежего рубца выше, коснувшись щеки доктора, размазывая невысохшую кровь по коже. Лицо сводит безобразной судорогой плача. "Так устал."