Вечер

Выторгованная задëшево бутыль не самого роскошного, но вполне приличного виски сегодня у Вельтманна окажется не только лишь украшением стола. Доктор, доволен – может позволить себе порой расслабиться, так отчего скромничать? – и, оттого не стесняясь, щедро плещет в стакан янтарный спирт. Коллеги, должно быть, как и он, поглощены всекорпоратской пятничной дурной привычкой, отравившей практически каждого работника их условного "среднего звена"... чем же хирург хуже? Противная мысль об убогости такого досуга мелькает проблеском крайне коротким, к тому же, быстро заглушенным, когда алкоголь чуть жжëт глотку. Вельтманн не морщится... почти. Лишь чуть поворачивает голову набок, когда на плечо вдруг ложится до боли знакомая ладонь. – Снова ты? Ласковый смешок едва слышен, но и внимания на него особого Эрнест не обращает. Улыбается сам, ластится под мягкую руку, позволяя хозяйничать, а та – нежная, но наглая до безобразия – чуть сдвигает ворот алой рубашки, скользнув к волосам хирурга, чтоб взъерошить отросшие русые пряди. Покорный чужой ласке, Вельтманн, смирный, как послушный пëс, лишь чуть ближе сдвигается на скрипнувшем диване, впитывая всем своим существом прикосновения Алекса – своего бесстыжего любовника из лисьего народа. Тот времени даром не теряет. Изящные пальцы спускаются ниже по рубашке, дразнят, будто бы случайно касаясь кожи, когда пуговицы одна за другой выскальзывают из петель... Эрнест не может сдержать глухого смешка: напиток, видимо, оказался достаточно крепким, иначе как хирург не заметил, как исчез под игривыми ласками лиса и галстук?.. Как давно бутылка опустела? Прикрыв глаз, доктор, дрогнув телом на жарком вдохе, вдруг мягко зовëт: – Лисëн, прекращай. Прикосновение замирает, наполовину скользнувшее меж мятой рубашкой и разгоряченной кожей. Ждëт, нетерпеливое. Эрнест негромко продолжает: – Я тебя ещë полгода назад похоронил, насколько сумел. Не береди душу... уходи, Ал. Я устал. Будто бы с неохотой, пьяный бред, дрогнув, растворяется в сумраке комнаты. Мужчина глаз не открывает, дышит мерно, успокаивая сошедшее с ума меж рëбрами сердце. Осушенный в два коротких глотка стакан со звоном разлетается о стену.