Глава 3

"— Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук, но теперь ваше время и власть тьмы. [Лк.22,53]."

* * *

      Раздался детский плач, велевший тишине шагнуть назад, а шёпот, повторявший вновь и вновь слова одни и те, же вдруг умолк. Сей пошепт в ночи, молитвой названный, был неотъемлем долгие недели, сравним со стрёкотом цикад. Та явственная перемена толкает любопытства капли нанести визит, да вразуметь, что стало изменения причиной.

* * *

      Дыхание её дрожит, и медленно уставшая хранительница очага, не веря собственным ушам, посмела повернуться к двери. Неужто, наконец, мольбы её услышаны и Божий свет нашёл к душе потерянной дорогу? Сознание удостовериться пытается, что не обманывает её слух, но сердце материнское, не смеет ждать минуты даже. Уж тянет к двери, к дочери своей, не позволяя поразмыслить лишний раз. Она заочно благодарности лепечет, а слёзы горечи в очах уж выражают радость: слепую и не задающую вопросов.       Бросается и отворяет; навстречу ветер ледяной из коридора задувает, а в воздухе едва заметный запах. Не каждый человек такой почувствует хоть раз. То запах смерти, и не затхлый — свежий, предостерегающий от действий лишних. "— Я иду! Я иду, кроха!"       И, утирая слёзы, уверенно во тьму шагает мать. По мановению чужому, под продолжающийся детский плач, потустороннее, неощутимое, вмиг заставляет стать на месте, замереть. Одно дыхание её всё становилось громче, от воздуха тяжёлого сбиваясь, да возвращая дрожь. Крик девочки вдруг исказился, и был столь близок, что пробудил сомненья разума, включил инстинкты, умело так подавленные кем-то, чтоб заманить несчастную во тьму. "— Я ведаю твои заветные желанья." "— Я ведаю тебя." "— Я ведаю чем дышишь ты."       Как лань остолбенела матушка, не смея вдоха лишнего в себя вобрать, надеясь, что её не тронет ТО, что было перед ней, в каких-то жалких сантиметрах, невидимое глазу человеческому, но ощущаемое тонким слоем кожи. Неправильное. Опасное. И нет назад пути.       Она была обманута опять, повторно.       Два ока взирают, не отводясь, уста несуществующие шепчут ИСТИНУ, и страх её преобразуется. Сознание и без того сочилось болью, рассудок уходил сквозь трещины, а пастырь, голодный до лица чужого, лишь расширял те трещины ударами прицельными. "— Твой Бог тебя не любит. Твой Бог ни есть твой Бог."

* * *

      Истина ЕГО несла с собой длань очищающую, была подарком дорогим. И каждый, внявший ей и очищавшийся от лжи духовно, был обречен на очищение телесное. Младая матушка со взглядом стекленелым, иссохшими и слабыми руками к комоду тянется и поднимает карандаш с него. Лежал тот на записке, оставленной супругом дорогим перед его уходом, но так и не прочитанной ни разу.       До хруста дерева сжимая во руках своих предмет, она вонзает его в шею свою тонкую, и нежную, не знавшую на благо хвата грубого от тятюшки, да мужа. Её не останавливает боль, сковавшая всё тело, рука как штык разит всё вновь и вновь. На пол спадают капли, далее - ручьи. В горячей алой краске стены, пол, её одежда. Её мечты. Покуда в горле продолжала кровь вскипать, она всё била, покосившись на ногах, к стене упав, спиной по ней скатившись медленно.

* * *

      Кровь течёт к ногам его, а тень, пронаблюдавшая всё без интереса лишнего, преображается: в себя вбирает мрачная фигура каждую черту и исправляет варварские раны. Она к лицу бледнеющему стремится прикоснуться, но осекается и обращается к тому, кто стал свидетелем взросления альтернатива. Шестой не может взор отнять от тела, чей дух уходит медленно, агонизируя в последний раз во бренном этом мире. В пустой груди альтернатива на мгновение сжимаются тиски.       Ей не узреть как копией её ребёнок тьмы вдруг обернётся, да улыбнётся только ртом, широки очи новые свои остановив на "брате". Пустая радость. Пустая оболочка. Пустая жизнь без цели собственной. "— Бог. дал. мне. то. что. я. хоте.ла." "— Скажи мне. Разве не прекрасна я. Гор.дишь.ся. мной?"       Свой взгляд переведёт Шестой с умерщвленного тела на копию его, стоявшую невыносимо близко. Всё те же волосы. И тело, и лицо. Последнее же, впрочем, идти могло вразрез с оригиналом. Он плохо их запоминал, а если вглядывался в те — они всегда размыты были.       Услышаны мольбы матери. И было дарено освобождение. Исполнено желание. Не то, что было ей упрошено, но то, что было лучше для неё. Смерть в этом случае — спасенье, а также новое начало для души другой.       Молчит он на вопрос, но и ответ не требовался вовсе: альтернатив, обретший свою кожу, от уха к уху тянет искажённую улыбку, встаёт, и медленно уходит: неряшливо, и неуклюже, костюм надевший словно в первый раз. То отвратительное было зрелище. Гротескное, больное.       Как ОН, Всевышний, позволить мог себе создать то существо, нисколь не отражающего Его лика, Его целей, грёз Его. Как так могло случиться, что среди всей паствы нет ни одного, кто мог бы встать на уровень Его, на большее не претендуя? Как мог Шестой себе позволить стать пособником сего?       Свои ладони грубые рассматривая, он опускает медленно и закрывает очи. Ведь он такой же. Омерзительный и гнусный. Он начал это колесо сансары и был свидетелем последствий: бдил, но не вмешался, а ведь мог. Наверное. Наверное он мог.

* * *

      Те мысли — не его. Такое говорить, и даже думать — грех огромный, и что заставило его вдруг усомниться, сделать лёгкий шаг назад? Всё это странно.       Но эта мать. Её судьба. Она терзает то, что люди склонны называть душой.       И почему же.       И почему же снова кажется, что в час нужды особой, его постигнет схожая судьба.