Часть 3. Магия

      В первое мгновение Дервера сжалась и чуть побледнела… а затем вспыхнула румянцем.       – Нет... я руки лечила... Посмотрите сами! Только вам придется отпустить меня, – на всякий случай Дервера положила на стол свободную руку. И добавила:       – Иллюзией я не владею.       – Показывайте, – Фарвил медленно разжал пальцы.       Но отодвигаться не стал, готовый в любое мгновение вновь перехватить руку Дерверы, чтобы не дать завершить заклинание, если она все же надумает атаковать. И церемониться в этом случае он не собирался.       В комнате было уже темновато, поэтому Фарвил, не отрывая настороженного взгляда от девчонки, нащупал чудом не свалившийся от его рывка подсвечник. Правда, чтобы зажечь заклинанием свечу, пришлось все же отодвинуться и на пару мгновений отвлечься...       Руки Дервера по-прежнему кротко держала на столешнице, и при свете свечи разница была видна невооруженным глазом. Левая выглядела вполне нормально, разве что ногти были слишком уж коротко острижены. Но правая... Фарвил не удержался. Снова взяв руку Дерверы – на сей раз, правда, без грубости – он поднес её ближе к свету, чтобы убедиться, что ему не чудится: кожа на кончиках пальцев возле опять же слишком коротких ногтей была покрыта множеством мелких неправильной формы ранок – как подживших, так и совсем свежих, с едва запекшейся кровью...       Что ж, неудивительно, что девчонка не утерпела, решив подлечиться – вероятно, ранки были довольно болезненны.       – Откуда это? – отпуская руку Дерверы, спросил Фарвил.       – Съела, – призналась Дервера, снова зарумянившись и опустив глаза. – Со мной бывает, от волнения... я просто не хотела, чтобы вы это видели, – однако руки она все так же держала на виду. – Я правда не думала, что это будет выглядеть как-то... будто я вас заколдовать хочу. Простите.       Съела? Глаза Фарвила помимо воли округлились, но он почти сразу справился с изумлением и чуть сердито заметил:       – А что я, по-вашему, должен был подумать? Вы прячете руки под столом и что-то колдуете... И да, залечите их уже, ради Восьми, если они вас так беспокоят! – ворчливо добавил он.       Дервера пожала плечами, накладывая исцеляющее на вторую руку.       Фарвил с любопытством – и все же не до конца утихшей настороженностью – наблюдал, как легкое сияние на несколько мгновений обволокло кончики пальцев Дерверы и впиталось в кожу, не оставив и следа от множества покрывавших её ранок. Зрелище было почти мимолетным, но от того не менее завораживающим.       – Простите, больше не буду... – она снова подняла взгляд. – А вы, кроме Разрушения, чем владеете?       – Я и Разрушением не владею, – негромко рассмеявшись, признался он. – Сказать по правде, это заклинание, – задув свечу, он тут же зажег её снова, сам не зная, зачем это делает, – единственное, которое я научился применять. И то исключительно из практических соображений – чтобы обходиться без огнива...       Он ненадолго замолчал.       – А так, признаться, возможность стать магом меня никогда не привлекала. Мое оружие – меч...       – А я уж думала, вдруг я про вас чего-то не знаю, а вы на самом деле пол-Синода можете по стенке размазать, – рассмеялась Дервера, вольнее устраиваясь на стуле. – Хотя я вообще о вас знаю очень немного – только то, что можно прочесть или услышать в городе... и даже вижу вас впервые.       – Уметь размазать по стенке пол-Синода было бы неплохо, – Фарвил тоже рассмеялся. – Но увы... чего нет, того нет.       Он подавил желание спросить у Дерверы, что она про него слышала. Возможно, позже... когда за спиной Дерверы не будет маячить проклятый "ипподром"... пересказ этих сплетен он определенно не хотел бы сейчас услышать. От собственной дочери – точно.       – Мать запрещала мне на выстрел приближаться к замку – боялась, что слухи пойдут и у нее будут неприятности, – Дервера неопределенно повела плечами. – Или просто слухи пойдут, тоже ничего хорошего...       Фарвил кивнул:       – Могу её понять. Портрет Ллатасы Индарис, моей матери, имели возможность видеть очень многие. А вы на неё удивительно похожи, – как и он сам, особенно прежде, когда был в том же возрасте, что и Дервера сейчас. – Так что слухи наверняка бы возникли... – Фарвил не стал продолжать – он по-прежнему не знал, как бы отреагировал тогда, узнай он, что у него есть еще один ребенок.       Хотя мог предположить, что и тогда дражайший братец не слез бы с него с живого, требуя признать свою кровь. Но для Лленси Фарам это наверняка обернулось бы неприятностями, большими или меньшими. Ей повезло, что в последние два дня она не попадалась Фарвилу на глаза – все же он был на неё несколько зол... Но понять её он мог.       – И я предполагаю, что свой запрет ваша мать объяснила как раз нашим родством. Но мне теперь интересно – когда это случилось. И как вы вообще пришли к мысли... – он неопределенно повел рукой, – написать мне.       – Лет в восемь, – призналась Дервера. – До того я знала, конечно, что у меня есть отец, но как-то не задумывалась о том, кто он и где живет; думала, что так и надо и что мне еще повезло. Знала я ребят, у которых отцы каждый фредас напивались в грязь и лезли драться, и это было гораздо хуже. И вообще, мне было важнее выучить уроки и скорее бежать на улицу. Тогда еще жив был мутсэра Равелот – старый хозяин "Сияния", бабушка была у него служанкой много лет, и он в память о ней о нас заботился – и он не выносил шума, а тетка была у Равелота подмастерьем и все время училась или помогала ему, ей тоже было не очень-то до меня. Так что у нас было правило: либо я веду себя тихо и не мешаю им работать, либо иду гулять и делаю, что хочу. Но уроки делать все равно приходилось, потому что спрашивали, – она улыбнулась, прикрыв глаза. – А потом... ну, знаете, вообще-то дети слуг и стражников нередко бывали в замке: на кухне помогали, на конюшне, да мало ли где. Мне тоже хотелось, интересно же хоть раз взглянуть на замок изнутри. И вообще – почему нельзя-то, что там такого?! В общем, было мне восемь лет, когда мать объяснила, почему нельзя...       Дервера ненадолго замолчала, прежде чем заговорить вновь:       – Вы видели когда-нибудь северное сияние? В ночном небе как будто кто-то разбросал светящиеся разноцветные ленты, и снег тоже кажется разноцветным, все такое красивое... Вы для меня были как северное сияние – весь мир сразу стал другим, волшебным... И я даже радовалась, что вы обо мне не знаете: просто девчонка – это неинтересно, а когда я вырасту и совершу что-нибудь эдакое, по-настоящему героическое – это будет совсем другой разговор. Я, правда, не знала, что именно совершить, но точно знала, что должна. Потом умер Равелот, оставив тетке свою лавку – других наследников у него не было, – у Савери совсем не осталось на меня времени, и я развлекала себя сама... Тут-то и выяснилось, как мне повезло: во-первых, история оказалась совсем даже не скучной штукой, как я думала поначалу, а во-вторых, я не бывала в замке, зато выучила все сражения, в которых участвовал Чейдинхол с Третьей Эры, и со мной было интересно. Потом оказалось, что у меня есть способности к магии, и я была не против учиться, только не хотела в Синод. Моим учителем стал бывший Дозорный... – с какой-то даже нежностью призналась она. – Он был очень хорошим учителем, и мы много разговаривали о его службе, об ордене... и как-то так получилось, что никем другим я себя не представляла. Что из этого вышло, вы видите сами.       Она замолчала ненадолго, переводя дыхание, и взглянула на Фарвила – уже не мечтательно, как только что, но серьезно и немного устало:       – А почему я вам написала сейчас – только не смейтесь – я очень хотела увидеть вас на турнире и не увидела... и подумала, что больше не смогу откладывать. Вот и все.       Откровенность Дерверы, рассказывавшей о своём детстве, казалась Фарвилу чем-то немыслимым. Невероятным. Для него такая открытость была непривычна и удивительна, но Фарвил за этот вечер уже успел неоднократно убедиться в искренности девочки, поистине безграничной, судя по тому, как доверчиво и бестрепетно она раскрывала перед ним свою душу. Конечно, у неё наверняка были и какие-то тайны, да и рассказ не изобиловал особыми подробностями, но... эта искренность – в словах, во взгляде, в движениях тела... Она обескураживала. Обезоруживала. И будила что-то непонятное пока внутри...       Сравнение же с северным сиянием и вовсе заставляло ощутить целую гамму уже давно забытых чувств и эмоций: хотелось одновременно расправить плечи и горделиво приосаниться... и одновременно пристыженно опустить взгляд – не заслужил... Некстати – или, наоборот, вовремя? – проснувшаяся совесть, давно и, казалось бы, надёжно усыплённая, не позволяла ему принять признание Дерверы, как нечто само собой разумеющееся. В памяти мгновенно пронеслись воспоминания о сделанных в прошлом ошибках, проступках и принятых решениях – неверных, несправедливых, а порой и откровенно бесчестных. Какие-то были совершены из глупости, какие-то из гордыни и эгоизма... Были, конечно, и те, что совершались по необходимости, но от этого они не становились менее мерзкими.       Но девочка-то всего этого не знала...       Внутренний голос цинично шептал, что таким простодушием нельзя не воспользоваться, что ни в коем случае не стоит ни открываться в ответ, ни подпускать девчонку к себе, ведь были уже в его прошлом случаи, были... неужто он забыл, чем ему обернулось его доверие? Но Фарвил решительно его заткнул. Он прекрасно помнил, как его предавали прежде, и чем это заканчивалось для него... и для предателей. Приведёт ли нынешнее знакомство с дочерью ещё к одному предательству или нет – покажет время. А сегодня... сегодня Фарвил намерен был быть честным. Даже если так неожиданно возникшая в его жизни дочь в нем разочаруется. Потому что её искренность заслуживала такой же искренности в ответ.       Было жаль разрушать совершенный образ, видимо, сложившийся в сознании Дерверы – что писалось о нем в исторических хрониках, Фарвил прекрасно знал – но сделать это было необходимо. Иное было бы нечестным.       Поэтому он вздохнул, собираясь с мыслями, и заговорил:       – Боюсь, у вас сложилось неверное впечатление обо мне, сэра Фарам. Исторические хроники – не самый достоверный источник, когда речь идёт о тех, кто облечён властью. Хронисты склонны приукрашивать достоинства владетеля земель, в которых сами живут – вдруг графу или, скажем, ярлу, не понравится то, что о нем написано для потомков? Можно же и с головой расстаться... А даже самый лучший и справедливый правитель обязан быть хоть немного мерзавцем, чтобы иметь силы принимать сложные решения при необходимости. Решения, от которых может пострадать кто-то невиновный. Потому что в противном случае пострадавших будет больше. Я не идеален, девочка, – он поневоле грустно улыбнулся – не столько сидящей напротив Дервере, сколько своим мыслям. – Я не добр, не всегда справедлив. Я, в конце концов, иногда так же напиваюсь в грязь, как отцы ваших друзей детства... разве что драться не лезу.       О том, что он делает, будучи вдребезги пьяным, Фарвил уточнять не стал – результат одной из таких пьянок как раз сидел перед ним, но просвещать Дерверу об этом он постыдился. Хотя и сомневался, что мать не поведала ей об обстоятельствах её зачатия. Не в восемь лет, конечно же, но...       – Я не идеален, – повторил он. – И чем скорее ты это поймёшь, девочка, тем будет лучше. Для тебя же самой.       – Я понимаю, – кивнула Дервера. И уточнила: – Понимаю, что вы не идеальны, так ведь я не за идеалом сюда пришла. Отчасти хроники говорят правду – вы назначили встречу и пришли, хотя могли отказать сразу же, и вы умеете оценить чужую доблесть, что много говорит о вас самом, – но в остальном... никто не без греха, согласны?       Она слегка нахмурилась, словно вспомнив что-то неприятное, моргнула и вновь посмотрела на Фарвила – без вызова, спокойно и серьезно:       – Если бы я не хотела познакомиться с вами – таким, какой вы есть – я бы и писать вам не стала.       И, накрыв его руку своей, чуть сжала пальцы.       От этого прикосновения Фарвил вздрогнул... но руку не убрал. Уже давно к нему никто не решался прикоснуться... вот так. Не считая Ильвера и любовниц. Но брат предпочёл бы сжать плечо или хлопнуть по нему же, а любовницы... их прикосновения были совсем другими. И наполнены были совершенно иным смыслом. И уж чего совершенно точно Фарвил не ощущал в прикосновениях женщин в последние три с половиной десятка лет, после смерти жены – это той великолепной прямоты, той искренности, которая сейчас была вложена в этот простой жест. И эта прямота, не осквернённая никаким низменным или корыстным подтекстом, придавала ощущению девичьих пальцев на коже особенную остроту.       Поэтому Фарвил осторожно, чтобы не спугнуть, накрыл руку Дерверы своей и тоже легонько сжал в ответ. После чего не без сожаления убрал руки со стола и выпрямился. Покосился на окно, за которым уже сгустились сумерки, кажущиеся ещё гуще из-за света горящей свечи.       – Уже довольно поздно, – проговорил он, вставая. – И мы оба, пожалуй, получили некоторую пищу для размышлений. Предлагаю на этом пока прерваться – до следующей встречи. Сообщите, когда будете к ней готовы, я, – Фарвил вдруг усмехнулся, вспомнив слова Дерверы, – распоряжусь, чтобы ваши письма приносили мне незамедлительно.       Он подошёл к двери и обернулся. Нахмурился, снова обратив внимание на сумерки за окном. Перевёл взгляд на Дерверу...       – И ещё... Я не сомневаюсь, что Дозорные способны за себя постоять. Но мне будет спокойнее, если вас проводят. Не обязательно до порога, – уточнил он, предвидя возможные возражения, – Но так, чтобы сопровождающий мог убедиться, что вы благополучно добрались до дома.       И не дожидаясь, пока девочка начнёт протестовать, кивком попрощался и вышел из комнаты.       Внизу его уже поджидали – двое телохранителей сидели за столом в углу, поглядывая на лестницу. Старший служил Индарисам еще со времен Великой Войны и дослужился до чина помощника капитана стражи - вернее, числился таковым и получал соответствующее жалованье. Второго Фарвил тоже знал и успел увидеть в деле – Ирер Сарен, спокойный, не болтливый парень, сопровождал его уже не в первый раз. Последний, заметив графа, с некоторым сожалением отставил тарелку с несколькими недоеденными полосками вяленого мяса и поднялся. Вместе с ним поднялся и его старший товарищ, отодвинув нетронутую кружку с дешевым вином и оставив рядом с ней несколько монет. Сам Фарвил подошёл к стойке и, наклонившись к трактирщику, тихо проговорил:       – Если девочкой кто-то будет интересоваться – немедленно сообщай.       Тот кивнул, глядя как-то странно. Фарвил помедлил... и добавил:       – И не болтай. Иначе узнаю – своими руками придушу, – процедил он.       – Да что я, без понятия, что ли, совсем? – с наигранной обидой проворчал трактирщик – угроза его явно не испугала.       Но к сведению он сказанное принял, а большего от него и не требовалось.       Снаружи был самый воровской час – когда все вроде бы хорошо видно... и при этом ни скампа не разглядеть. Вроде и темно, но и светильники зажигать рано...       Фарвил шагнул к своим сопровождающим. Бросил в ответ на вопросительные взгляды:       – Ждем. Сейчас должна выйти девоч... девушка, – он назвал имя Дерверы и коротко описал её внешность: невысокий рост, худощавое сложение, черные волосы, заплетенные в косу, одета в простые штаны и рубашку. – Твоя задача, – посмотрел он на Сарена, – проводить её до дома. Или куда она скажет. Главное, убедись, что она благополучно вошла внутрь. После этого можешь возвращаться.       Тот заметно удивился: прежде графа подобное никогда не заботило, а потому приказов таких он не отдавал. Но кивнул, проигнорировав недовольное сопение напарника-телохранителя, и вернулся ближе ко входу. Фарвил же, вздохнув – было у него желание подождать ещё, чтобы убедиться, что его приказ исполняется – двинулся прочь. Нужно было возвращаться в замок…