Глава 3. Клеопатра и Цезарь

«Когда Ирвинг сказал мне, что характером я похожа на Клеопатру, я ему не поверила. Я могла сколько угодно воображать себя египетской царицей, но снаружи я была все та же Нэт — неуверенная, боящаяся сделать шаг вперед, я ежеминутно оглядывалась в свое прошлое. И все же Ирвинг что-то видел во мне. Чего не видела даже я сама. Как-то я сказала ему, что уж точно не смогла бы завернуться в ковер, чтобы проникнуть в покои к Юлию Цезарю. На что Ирвинг ответил: “Ты и сама не знаешь, на что способна, Нэтти, моя прекрасная”».

1

Май, 1978 год, Гарвардский университет, Кембридж, штат Массачусетс В старших классах Нэт казалось, что получить стипендию и поступить в Гарвард — это самое серьезное, чего она может добиться в жизни. Это было конечной целью, настолько объемной, монолитной, что она застила собой все остальное. Нэт никогда не задумывалась о том, что будет с ней после поступления. О долгих и сложных годах обучения. Ей казалось – если она это сделает, ее жизнь наконец-то будет иметь значение. Родители заметят ее, Нэт перестанет быть пустым местом. Родители вспомнят о том, что у них есть не только младший сын, но и дочь. Но оказалось, этого недостаточно. И когда Нэт получила заветное письмо с университетской печатью, родители восприняли ее успех как должное. «Археология, хм? — отец даже не оторвался от утренней газеты, когда Нэт, дрожа от восторга, влетела в кухню с распечатанным конвертом в руках. — Что за странный выбор? Археология — мужская профессия, что ты там будешь делать, копать ямы? Тебе стоило поступить на юриспруденцию и найти себе хорошего мужа, из обеспеченной семьи». «Отец прав. Не хватало только круглый год таскаться по экспедициям, — поддержала мать. — Как ты собираешься рожать и воспитывать детей с такой работой? И ладно бы еще за нее хорошо платили! Археолог она, вы посмотрите, что за глупости! А письмо из Йеля еще не пришло? Может, там тебе предложат что-то посерьезнее?». «Ладно, Клэр, может, оно и к лучшему. По крайней мере, наша дочь будет при деле, — примирительно вздохнул отец, так, словно Нэт устроилась на работу в местную закусочную, а не поступила в Гарвард. — Уедет подальше от того учителя… И вся эта неприятная история забудется». Неприятная история. «Да. Главное постарайся уж хотя бы в университете не заигрывать с преподавателями! Там такое не пройдет!» — последняя фраза матери отчего-то оказалась самой болезненной. Нэт тогда убежала на заброшенную автозаправку и прорыдала там остаток дня. А следом — короткое лето пролетело, как один вздох. Нэт всего однажды повстречалась с «тем учителем», и он поздравил ее с поступлением, а Нэт боялась, что ее вырвет прямо ему на ботинки. Затем началась учеба, и она накрыла, поглотила Нэт тяжелой волной. Девушка не справлялась. Вернее — справлялась, но на пределе своих возможностей. Страх потерять все, вернуться домой, отбирал последние силы, поэтому Нэт училась гораздо больше и гораздо усерднее, чем физически была способна. После первого семестра Нэт пришлось отказаться от нескольких классов — она взвалила на себя слишком много предметов. Но даже с необходимым минимумом было нелегко справиться. Даже несмотря на то, что Нэт наконец-то изучала любимые дисциплины, получив доступ к величайшей в Штатах библиотеке знаний. Ей было сложно. Каждый день очень сложно. И каждый раз, бросая очередное эссе в деревянный ящик для студенческих работ, Нэт не чувствовала ничего, кроме опустошения. Она не могла расслабиться — ни на минуту, потому что знала — впереди работы еще больше. И если Нэт позволит себе отдохнуть хоть один день, она не справится. И чем сложнее было Нэт учиться, тем большее восхищение вызывал у нее Ирвинг Бёрнсайд. Он читал свои книжки, хрустел своими яблоками и создавал живых змей из огня и таблеток. Вечно сидящий где-то на последних рядах в аудитории — он, казалось, не слушал лекции вовсе. В чем была его тайна? Как он все успевал, как запоминал такие объемы информации, от которых у самой Нэт раскалывалась голова, а строчки плыли перед глазами черными нитями? Если бы только она могла спросить у него… Но они ни разу не разговаривали за весь год. Ирвинг Бёрнсайд, несмотря на ореол легкости и дружелюбия, словно держался от всех в стороне. Он не завел друзей. Он никогда не ходил с парнями в «Queen's Head» по вечерам после учебы. «Бёрнсайд, ты такой придурок! Пошли сегодня с нами! Моя кузина уже год по тебе сохнет, давай, познакомлю хоть!» — однокурсники звали Ирвинга с собой, подтрунивали над ним, беззлобно улыбаясь. Несмотря на все странности и нелепые слухи об Ирвинге, они продолжали приглашать его на студенческие вечеринки. И почему-то, несмотря на все отказы, продолжали его уважать. Да, за глаза Ирвинга запросто могли обозвать психом, но сказать ему это в лоб никто бы не решился. Что-то их останавливало. Что-то в Ирвинге. Нэт словно бы тоже замечала в нем эту пугающую силу. Непостижимый магнетизм. За ним хотелось наблюдать, не моргая, как за извивающимися языками пламени. — Нэт, да оторвись ты от своей книжки! Ты уже третий раз этот параграф читаешь, думаешь, я не заметила?! — посмеивалась над ухом Мардж. — Пошли со мной в паб! Ну, пошли! Все эти твои проклятые фараоны давно померли, чего ты про них нового вычитаешь?! А знаешь, кто сегодня тусит в «Queen's Head»? Бёрнсайд! Мне мальчишки сказали! Говорят, он пьет и не пьянеет! Вообще! Очередной слух про него, как думаешь? Давай проверим! Ну, пошли! И Нэт ни за что не пошла бы в студенческий паб в тот вечер, если бы Мардж не упомянула имя Ирвинга. Сама она не была в «Queen's Head» ни разу, и мысль о том, что Ирвинг все-таки туда заглянул, заглянул впервые, заинтересовала девушку. Учебный год уже почти закончился, а она все еще вспоминала, как он улыбнулся ей тогда в лаборатории, ранней весной. Или, может, ей просто показалось, что Ирвинг смотрел на нее? — Как думаешь, что он на этот раз выкинет, наш Бёрнсайд? — громко рассуждала Мардж по дороге, как обычно, не слишком ожидая от Нэт ответа. — Я бы так хотела познакомиться с ним поближе, но, черт возьми, он то ли монах, то ли псих, то ли гей, то ли все вместе. Стэйси Суинфорд болтала, что спала с ним, но кто ж ей поверит? Нэт оставила эту реплику без комментариев. В пабе «Queen's Head» тем пятничным вечером было многолюдно. Студенты не торопились разъезжаться по домам, проводя последние дни перед практикой и каникулами в университетском городке. Ирвинг Бёрнсайд действительно был там. Он сидел за дальним столиком у окна, в окружении нескольких парней, которые учились вместе с ними, и девчонок, которых Нэт видела впервые. И, конечно, как и всегда — все взгляды были прикованы к нему. Ирвинг что-то рассказывал, девчонки смеялись, а парни перебивали друг друга. Затевался веселый шумный спор. Мардж заказала им с Нэт по одному виски с содовой и, пока бармен готовил напитки, шепнула подруге на ухо: — Смотри-ка, и правда, как стеклышко трезвый! А глянь на Энди и Шона, уже красные, как свиньи! Хочешь, подойдем к ним, посидим вместе? Может, даже удастся поболтать с нашим загадочным психом, а? — Нет-нет, не надо! — мгновенно испугалась Нэт. — И не называй его психом. — Боже, Нэт, не будь такой трусихой! Я же вижу, тебе Бёрнсайд тоже нравится! Но я первая на него глаз положила, ясно? Мрачные красавчики в моем вкусе. Эх, я бы его хотела, очень даже… Будь он хоть псих, хоть гей, хоть девственник. — Мардж, прекрати. Он же человек. Не говори так, — за год жизни в одной комнате Нэт почти привыкла к пошлым шуточкам своей соседки, но взгляды, которые Мардж то и дело бросала на Ирвинга, словно что-то царапали внутри Нэт. — Да ладно тебе, — Мардж хмыкнула. — Мальчишки про нас и похуже говорят между собой, поверь мне. Ну не дуйся! Ну, хочешь я тебе его уступлю, раз тебе он так нравится, а? Нэт невольно улыбнулась ее такому странному великодушию и простоте. Глотнула виски с содовой, бросила задумчивый взгляд на Ирвинга. Краем уха она слышала — он рассказывает о картине «Клеопатра и Цезарь», кисти французского художника Жан-Леона Жерома. — И что, она прямо вылезла из ковра совсем голая? — хихикнула сидящая рядом с Ирвингом девчонка со светлыми кудряшками. Нэт вздохнула и ответила Мардж: — Мне он не нравится. Не в том смысле. Ты же знаешь, Мардж. Мне никто не нравится. Я больше… ничего такого никогда не захочу. Отношения и секс вызывают у меня… отвращение. — Ой, это ты так думаешь! Нэт, ты давай это дерьмо прекращай. Забудь уже своего старого извращенца и живи полной жизнью! Посмотри, сколько красивых молодых мальчишек кругом! Даже не только Бёрнсайд, господи! Это тебе поможет, поверь мне! Ты же сама себя уже заживо похоронила в этих гробницах! Еще немного — и превратишься в мумию! Иногда Нэт казалось, что она дружит с Мардж и терпит ее непрекращающуюся болтовню только потому, что та первой назвала Тони «старым извращенцем». И Нэт это понравилось. Не «мистер Энтони Хоппер», не «этот учитель музыки», не «неприятная история», не «ты сама виновата в том, что случилось». Нет, у Мардж все было предельно просто и однозначно — «старый извращенец». В тот вечер они так и не подсели за столик к Ирвингу. Мардж встретила свою однокурсницу, а потом двое старшекурсников из Куинси Хаус заказали им напитки. Нэт же в это время пыталась допить свой единственный несчастный виски, украдкой наблюдая за Ирвингом. В какой-то момент ей показалось, что он тоже взглянул на нее. Нэт же смутилась, испугалась и сползла вниз по спинке диванчика, сутулясь, стремясь стать невидимкой — она никогда не была из тех женщин, что способны выскочить из ковра прямо в покоях Юлия Цезаря, сразив того наповал своей смелостью и красотой. Когда через несколько вечных минут девушка решилась посмотреть в сторону Ирвинга снова, он уже поднялся из-за стола и придерживал под руки их общего вусмерть пьяного одногруппника Шона Пэрри. В тот вечер Нэт еще не знала, что выйдет замуж за Ирвинга, а Мардж — за Шона, который, цепляясь за плечо Ирвинга, пьяно напевал «Take It Easy» группы Eagles. Вдвоем они прошли мимо столика Нэт, и Ирвинг снова, совершенно точно, посмотрел на нее. На этот раз Нэт выдержала его взгляд, не пытаясь замаскироваться под обивку дивана. А Ирвинг Бёрнсайд снова ей улыбнулся.

2

Когда звонок разбудил Нэт в третий раз, это был уже звонок в дверь. На слегка нетвердых от пережитой ночной паники ногах девушка спустилась вниз и открыла Вику. — Ты в порядке? — громко спросил он. — Да, а что? — Нэт потерла глаза. — Сколько времени? — Уже почти девять, — из его уст это прозвучало как обвинение. — Ты не звонила, и я решил приехать. — Да, я… плохо спала ночью, поэтому… Нэт заметила, что Вик как-то странно смотрит на нее — смущенно и в то же время с сочувствием и тревогой — он очертил взглядом ее рубашку и голые коленки. Точно. «Он заметил, что на мне рубашка Ирвинга», — Нэт поняла причину его стеснения. — Да, я сплю в одежде своего мужа, какие-то проблемы? — спросила Нэт, стараясь, чтобы голос прозвучал шутливо, а не жалко, но вышло скорее угрожающе. — Я привезла все вещи Ирвинга с собой, — зачем-то добавила Нэт, отчего взгляд Виктора сделался еще более сочувствующим. — Нет, что ты. Никаких проблем. Как Фэй? Зубки ее беспокоили? — Пока спит, ночью немного поплакала, но сейчас все в порядке. Да проходи ты уже… Давай я приготовлю нам кофе? Только переоденусь… — Я привез его, — Вик неловко переступил порог и замялся, словно не зная, куда деть себя дальше. — Кого? — не поняла все еще сонная Нэт. — Кофе, — улыбнулся Вик. — Заехал в магазин по дороге и купил тебе всяких продуктов на пару дней. Вчера у тебя кофе не было. — Точно! — Нэт ощутила в сердце тепло благодарности. — Спасибо! Это так мило с твоей стороны! Сколько я тебе должна? — Не глупи, Нэт. Нисколько. Я рад, что вы с Фэй в порядке и ночь прошла благополучно. Нэт сварила кофе, и они с Виком выпили по чашке, сидя на диване в гостиной и болтая. К кофе Вик также привез пончики, и девушка поняла, что просто умирает от голода, потому что вчера вечером так нормально и не поужинала. — Господи, Вик, спасибо, это так вкусно! Я такая голодная! — Это все грудное вскармливание, — улыбнулся Вик. — Тебе нужно хорошо питаться. Желательно не пончиками, но ешь пока хотя бы их, там еще много. — Знаешь, Вик, кажется, я начинаю понимать, что ты имел в виду. Атмосфера здесь, в этом доме… Она действительно какая-то давящая, особенно когда остаешься вечером в одиночестве. Нэт решила не рассказывать подробностей про ночное приключение с будильником, списав все на собственную ошибку. Умолчала она и о телефонном розыгрыше. Детская считалочка про гуся? Даже если бы Нэт решила все рассказать, она не смогла бы подобрать слов, чтобы это прозвучало не по-идиотски. — Нэт? — молодой мужчина пристально смотрел на нее. — Ты видела или слышала что-нибудь странное ночью? — Да нет, ничего особенного… Просто здесь так тихо. И темно. Не как в городе, вот и все. Эти звуки, запахи старого дома. Не хочу показаться трусихой, но вечером здесь мурашки бегут по коже. — Нэт! — Вик искренне удивился. — Ты кто угодно, но только не трусиха! Ты беременная полезла искать Ирвинга в Тапосирис Магна! Ты в одиночку воспитываешь дочь и не падаешь духом, ты не оставляешь поиски мужа и ты приехала сюда, не отказавшись от этого неожиданного…. И неоднозначного наследства. Ирвинг всегда говорил мне, что ты очень храбрая, и теперь я в этом убедился. — Ирвинг так говорил… — Нэт задумчиво улыбнулась. — Ирвинг всегда считал меня смелой и сильной, но ты знаешь, я ему не верила. Когда мы познакомились, я была той еще ссыкуньей. Если я и изменилась с годами, то только благодаря ему. — Ты действительно изменилась, — Вик серьезно кивнул. — Даже когда мы встречались в последний раз, несколько лет назад… Ты была другой. — Ну, я теперь мать. Мне нельзя быть слабой. И ты прав, я не намерена сдаваться в поисках. Отчасти я… приехала на это ранчо, чтобы узнать что-нибудь о прошлом своего мужа. Почему Ирвинг никогда ничего не рассказывал о своей семье? Только о тебе. Мы были знакомы восемь лет, но лишь теперь я вдруг поняла, как на самом деле мало знала о нем. Ирвинг… словно показывал лишь ту часть себя, которую хотел выставить на свет. — Нэт, если Ирвинг не рассказывал тебе, то и я не вправе. В его прошлом есть много неприятных моментов, но… Это всего лишь прошлое. И самыми важными были те восемь лет, что вы провели вместе. «Да-да, ты мне зубы не заговаривай», — подумала Нэт и спросила: — Юристы, с которыми я утрясала дела наследования, сказали мне, что отец Ирвинга еще жив. Я спросила, не положена ли ему какая-то доля в «Желтых Астрах». На что мне ответили — нет, потому что дедушка Роджер завещал все Ирвингу. А даже если бы да — его отец, Грэхэм Бёрнсайд, все равно сидит в тюрьме. Это правда, Вик? Отец Ирвинга в тюрьме? Вик скривился, сделал глубокий вдох и спросил: — А тебе Ирвинг что говорил? — Что он умер. — Ну, что ж. Для Ирвинга в какой-то степени так и было. С отцом… ну, его отношения с отцом были еще хуже, чем с братом. Но правда в том, что Грэм жив и действительно сидит в тюрьме. — За что? — не отступала Нэт. — Ох, Нэт, это давние события… — Вик. За что? — За… убийство. Нэт, он… В общем-то… Ох, ну зачем тебе это знать? Отец Ирвинга убил нескольких человек, и он давно получил наказание за это. Грэм в тюрьме уже больше десяти лет. — Пожизненное? — уточнила Нэт, поражаясь тому, как спокойно звучит ее голос в то время, как сердце колотится яростно, в ужасе, словно пойманный стриж об стекло. Отец Ирвинга — убийца. — Да. Несколько пожизненных на самом деле. Старший Бёрнсайд никогда не выйдет, — Нэт отметила в голосе Вика удовлетворение, когда он произносил эти слова. — Кем были те люди? Которых он убил? — Нэт… — Вик, я все равно от тебя не отстану, слышишь? Прекрати меня жалеть только потому, что я женщина, кормящая мать и все это дерьмо! — Но, Нэт, у тебя правда может испортиться молоко… — Все будет нормально с моим молоком! Говори! — Ирвинг бы меня придушил… — Но его здесь нет, и я сама тебя придушу, если ты мне все не расскажешь! Вик растерянно и обреченно почесал затылок, слегка растрепав свои густые светлые волосы. — Он был серийником, Нэт. Отец Ирвинга убил нескольких… детей. — Детей? — ахнула Нэт. — Серьезно?! Боже, у него же самого были дети! — Да, и… возможно, по этой причине Грэхэм долго избегал правосудия, был вне подозрения. Образцовый семьянин. Он воспитывал в одиночку двоих сыновей после смерти жены. — Да, Ирвинг говорил, что его мама умерла… Значит, это правда? — Правда. К сожалению. Это тоже давняя и грустная история. Мы с Ирвингом были еще маленькими, когда все это… случилось. Нам было по десять лет. Ирвинг очень любил маму. Амелия была прекрасной женщиной. Очень чуткой, хрупкой, чувствительной. В детстве она каждую Пасху устраивала для нас с Ирвингом веселые игры с поиском шоколадных яиц. Ирвинг их обожал. — И она… была не в курсе, что ее муж убийца? — Ну, тогда он никого не убивал еще. Насколько я знаю. Но знаю я не все, как ты понимаешь. Все это тяжелая история. Я не удивлен, что Ирвинг не хотел ворошить прошлое. Кроме того, это не имеет никакого отношения к его настоящему. Но я понимаю, что ты скучаешь по Ирвингу и хочешь узнать как можно больше о нем сейчас. — Вик. Последний вопрос. Отец Ирвинга убивал тех детей здесь? На ранчо? Ты поэтому не хотел, чтобы я жила здесь? Они встретились взглядами. Еще до того, как Вик произнес хоть слово, Нэт уже знала ответ — он лежал на поверхности его темно-голубых глаз. — Да. Здесь. Все это случилось в «Желтых Астрах».

3

Герб Бёрнсайдов, написанный в солнечных весенних красках и висящий в спальне Грэхема Бёрнсайда, теперь казался яркой насмешкой, жестоким издевательством. Рыжий, желтый и нежно-зеленый. Лошадь, цветы и трава. Нэт стояла возле кровати в комнате, которая принадлежала отцу Ирвинга, и сжимала в руке радионяню. При мысли о том, что творил Грэхэм, ей хотелось тут же побежать к дочери и обнять ее. Но Нэт не двигалась с места, скованная, прикованная… чем? Даже этот столетний герб, просто старая крашеная деревяшка, словно излучал особую силу. Магнетизм Бёрнсайдов? «Какой бред. Нужно просто уйти отсюда», — подумала Нэт, продолжая стоять. Вик сегодня сказал ей: «Теперь ты понимаешь, почему я предлагал вам с Фэй пожить у меня? И до сих пор предлагаю. Это место, Нэт… Оно хранит столько боли, пусть прошло и много лет. Нам с Ирвингом тогда было по четырнадцать. Даже Донни отсюда уехал и живет на ферме жены, хотя он всегда обожал “Желтые Астры”. Пожалуйста, Нэт, подумай. Я всегда рад твоей компании, ты можешь жить у меня сколько угодно». Когда Вик уезжал после обеда домой, как обычно, встревоженный, он словно пытался взглядом, как клещами, утянуть ее с собой, Нэт пообещала ему подумать. В тот момент, поддавшись эмоциям, она и правда готова была уехать. «Неудивительно, что сюда звонят всякие шутники, — размышляла девушка. — У этого места дурная слава. “Желтые Астры” никогда от нее не отмоются. Никогда». Стараясь ни к чему не прикасаться в этой комнате, комнате убийцы, Нэт вышла, закрыв за собой дверь. Находиться в доме вдруг стало невыносимо душно, поэтому Нэт приготовила коляску, переложила туда спящую Фэй и отправилась на прогулку. Она дала себе обещание не поддаваться слабости и гулять с дочерью каждый день, как бы ни было сложно, как бы сильно она ни устала. — Что ж, это все же полегче, чем учиться в Гарварде, правда, Фэй? — шепнула Нэт, пыхтя и с трудом вытаскивая коляску на подъездную дорожку. — Мы с тобой справимся. Обязательно справимся. Это даже не так сложно, как завернуться в гребаный ковер. Ой… прости свою мамочку за дурные словечки, милая. «Вы справитесь, — услышала она голос Ирвинга в собственном воображении, в своей израненной памяти. — И это сложнее. Быть матерью — сложнее, чем завернуться в ковер, сложнее, чем учиться в Гарварде. Но ты справишься, Нэт, потому что ты у меня бесстрашная. Моя умная храбрая Нэтти». — Ирвинг…. Почему ты ничего мне не рассказывал? Никогда. Ты думал, я бы осудила тебя? За что? Почему ты так отчаянно избегал говорить о своей семье? Ты… ты поэтому не хотел, чтобы у нас были дети? «Прости», — только и услышала она в своей голове, после чего воображаемый Ирвинг умолк. Внезапный порыв ветра взъерошил высокую траву там, где когда-то было поле. Молодые, редкие деревца, выросшие здесь за последние годы, устало покачнулись. Нэт смотрела на дом снизу вверх. Мысленно прикинув расположение комнат, она нашла темное окно своей спальни, укрытое белым тюлем. Окно комнаты Грэхэма Бёрнсайда было черным, голым, пустым — оно всасывало взгляд, словно дыра в космосе. Нэт обратила внимание на маленькое чердачное окошко — круглое, похожее по форме на листок клевера. Вик не показывал ей чердак, Нэт ни разу не поднималась туда и не видела лестницу. «Наверное, она где-то в потолке второго этажа, я просто не заметила, потому что там всегда темно. Но сегодня Вик вкрутил лампочки, нужно попробовать поискать». Покачивая коляску, Нэт повезла ее по траве в сторону брошенных конюшен. Старый нерабочий ветряк слегка поскрипывал лопастями, возвышаясь над полем зловещей ржавой махиной. Отдаленный птичий крик на мгновение разломил тишину, но тут же растворился в ней снова. Нэт потянула на себя дощатую дверь конюшни, но та не поддалась. Тогда, отодвинув коляску, чтобы не мешалась, Нэт взялась за дверь обеими руками и с характерным звуком протащила ее по земле. Дверь увязала в сырой почве, как нож в масле. Земляной пол старой конюшни вздулся от времени, словно нарыв. Чертыхнувшись, Нэт заглянула внутрь просторного сумрачного помещения. Взгляд насчитал пять лошадиных денников в ряд. Пахло мокрым сеном и плесенью. В углу были свалены горой деревянные бочки для вина, покосившиеся, треснувшие и худые. О давнем присутствии в конюшне животных уже ничего не говорило. Нэт знала, что в детстве Ирвинга здесь жило всего две лошади — из тридцати, что когда-то давно населяли ранчо «Желтые Астры». Роджер Бёрнсайд больше внимания уделял земледелию, нежели конным прогулкам, для которых ранчо изначально было построено. «А ты знала, что лошади видят цветные сны и любят кофе? — услышала она веселый голос Ирвинга, на этот раз прозвучавший из глубин ее памяти. — Никогда, Нэтти, слышишь, никогда не подходи к ним с кофейной чашкой в руках!». Вот и все, что Ирвинг говорил ей, когда она пыталась расспросить его о детстве в «Желтых Астрах». Лошади видят цветные сны. — Я так скучаю, — прошептала Нэт окружающей тишине. — Какую дурацкую историю ты рассказал бы мне сейчас? Хотя, честно говоря, я предпочла бы услышать историю о том, куда ты испарился. На это ей не ответили ни воображаемый Ирвинг, ни Ирвинг из ее воспоминаний. Постояв еще немного в коконе своих мыслей, Нэт вернулась на воздух и поволокла коляску с Фэй дальше. Проведя на улице около часа, девушка замерзла и решила вернуться в дом, чтобы приготовить ужин и заодно покормить дочь, которая начала просыпаться. За этими отрезвляющими хлопотами прошел остаток дня, и в следующий раз Нэт освободилась уже около восьми. Она вспомнила, что хотела проверить, как теперь работает свет на втором этаже, а также поискать лестницу на чердак. На всякий случай Нэт вооружилась фонарем и парочкой белых восковых свечей — почему-то она сомневалась, что на чердаке электричество исправно. «На чердаках в старых домах всегда хранится куча хлама. Может, я найду там что-то из вещей Ирвинга? Ведь он буквально сбежал отсюда, ничего не забрав с собой». И теперь Нэт знала, почему. Груз прошлого Ирвинга был слишком тяжел, чтобы брать с собой что-то еще. Лестница действительно находилась в потолке. Теперь, когда коридор не утопал в непроглядной тьме, Нэт отчетливо ее видела. Ей пришлось слегка подпрыгнуть, чтобы уцепиться за ручку и вытянуть лестницу на себя. «Надеюсь, Вику не приспичит мне звонить, — подумала Нэт. — Если я залезу на чердак, то не услышу телефон снизу, а наш тревожный доктор подумает, что я уже при смерти, и снова рванет сюда». Осторожно, проверяя деревянную лестницу на прочность, Нэт поднялась на чердак и заглянула внутрь, освещая себе обзор фонариком. Чердак был гораздо больше, чем она думала — он казался полноценным третьим этажом, не разделенным на комнаты. Нэт присвистнула. Внезапно в ней проснулся азарт археолога, забытый в последний тяжелый год. Радионяня отзывалась умиротворенным посапыванием Фэй, и Нэт, еще немного подумав, забралась на чердак с ногами и чихнула от попавшей в нос пыли. Казалось, это место не открывалось уже много лет — не так много, как гробницы в Долине Царей, но все же достаточно для того, чтобы в воздухе появилось нечто неуловимое, объединяющее эти места, нечто, что Нэт сразу узнала. Запах времени. Фонариком Нэт попыталась выцепить на чердаке какой-нибудь источник света, так как внизу выключателей не нашла. Здесь их тоже не было, а старая настольная лампа в углу, конечно же, не работала. Поэтому Нэт пришлось вытащить из карманов свечи и спички. Снизу, через открытый квадрат в полу, тоже лился свет коридора, но его было недостаточно, чтобы осветить такое огромное помещение — он создавал лишь мутный беспокойный сумрак. Нэт пристроила свечи в разных углах, а сама, с фонарем, двинулась дальше. Ее внимание привлекла узкая, явно детская кровать возле окна — того самого, в форме клевера. Кровать была застелена постельным бельем и покрывалом. Это показалось Нэт странным — неужели кто-то жил здесь, на этом чердаке? Какой-то ребенок? Неподалеку от кровати она заметила очертания стола со множеством полок сверху. И стул возле него. Что ж, чердак в доме Бёрнсайдов явно использовался не только лишь для хранения хлама. Кто-то спал здесь, кто-то сидел за этим столом. Нэт присмотрелась к лежащим на нем предметам — их оказалось неожиданно много. Как человек науки, Нэт в первую очередь ухватилась за книги. Она прочла несколько названий на корешках: «Общение с мертвыми» Лорелл Коллинз, «Спиритизм в 20 веке» и «Что они хотят сказать нам? Антология потерянных душ» Дороти Пирс. — Так, ну это явно не твои книжки… — обратилась Нэт к мужу. — Конечно, у тебя частенько возникали странные идеи, но спиритуалистом ты все же не был. Там же, на столе, Нэт нашла еще несколько свечей и тоже зажгла их. Свечи были черные, но девушка решила не обращать внимания на все эти магические атрибуты. Кристаллы, высушенные растения, которые рассыпались в прах от одного прикосновения, маленькие камушки рун. Колода карт Таро. — Так, что дальше, доска Уиджи? Если я действительно приехала в дом с дурной славой и призраками, то эта штука обязательно должна быть здесь. И она была. Классическая планшетка для общения с духами, которую можно было купить в любой сувенирной лавке. Впрочем, когда по текстуре дерева Нэт попыталась определить ее возраст, она поняла, что дощечке не меньше сотни лет. «Здесь жил кто-то, увлекающийся оккультизмом. Но кто? — картинка в голове никак не складывалась. Нэт слишком сложно было представить Ирвинга или его брата, а уж тем более отца-убийцу и деда-фермера гадающими на Таро. — Может, это вещи его мамы? Амелии Бёрнсайд?». Никто не ответил на ее вопрос. Нэт продолжила свою небольшую исследовательскую экспедицию. И вскоре, в горе старого хлама, все же нашла нечто, принадлежащее Ирвингу. Детскую колыбель-люльку. Она была вырезана из дерева и покрашена голубой краской. Сверху колыбельку накрывал небольшой полог, с которого свисали игрушки наподобие мобиля — деревянные месяц и звездочки. Сбоку, на стенке колыбели было вырезано имя — Ирвинг Б. Нэт затаила дыхание, как это всегда бывало, когда в реальных экспедициях она приближалась к интересному открытию, к чему-то очень важному. С благоговейным трепетом девушка вытащила колыбельку на свет. — Поверить не могу… Фэй, зайка, в этой кроватке спал твой папочка, когда был таким же крошечным, как ты. Нэт толкнула кроватку, и та начала слегка раскачиваться по инерции, гладко, без скрипов — она была идеальна. Слезы неожиданно обожгли глаза, и Нэт быстро их смахнула, не позволяя себе поддаться эмоциям. Она решила, что обязательно попросит Вика помочь ей стащить колыбельку вниз и привести ее в порядок. Для Фэй. — Хоть что-то. Хоть что-то должно же у тебя остаться от отца. В какой-то момент Нэт подумалось, что она сможет спустить колыбельку и сама, но это оказалось слишком тяжело, и, уставшая, девушка отказалась от этой идеи. Еще немного побродив по чердаку, она села на старую детскую кровать и закрыла глаза. Заряд бодрости и азарта, который она ощущала при подъеме сюда, внезапно выдохся. Давала о себе знать первая суматошная и тревожная ночь на ферме. «Надо бы покормить Фэй, сходить в душ и ложиться», — сказала себе Нэт, но поняла, что если не посидит хотя бы пять минут, не одолеет даже спуск на второй этаж. Ей казалось, она закрыла глаза всего на секунду, но, должно быть, Нэт все же уснула. Уснула и видела сон, потому что, когда она открыла глаза вновь, то увидела Ирвинга. Так отчетливо, почти осязаемо. Он стоял возле своей детской колыбельки. На нем были светлая рубашка, брюки и темный плащ. Нэт даже не испугалась. В ее сознании Ирвинг никогда не был мертв. Она лишь успела подумать: «Ну вот ты и допрыгалась, Нэт. Договорилась с воображаемым мужем и сошла с ума». Ирвинг улыбнулся ей — совсем как в баре «Queen’s Head», совсем как в тот день в химической лаборатории, когда они впервые поговорили без слов. Он словно вновь что-то говорил ей. Нэт моргнула. Ирвинг исчез.