Глава 12. Император.

      Штрекер не дал ей уйти. Это был приказ; тот самый приказ герра прокурора, которому нельзя было не подчиниться. Он усадил ее на дальнее кресло, то самое, на котором она уснула в свой первый рабочий день. Ее костлявые плечики дрожали, да и вся она содрогалась, как осиновый лист под сегодняшним дождем. Штрекер, не привыкший к девичьим слезам, поначалу и правда подумал, что содрогается она от холода… После, разумеется, он смеялся над собой за собственную неуклюжесть… Елена содрогалась от страха. А Штрекера ведь не понимал… не понимал, каково это бояться. Он не боялся в своей жизни ничего, потому что сам являлся самым большим страхом окружающих. А здесь Елена испугалась собственного распутного брата… Кого бояться, хотелось спросить ему, этого вертопраха… Он желал рассмеяться.       Но Штрекер, чье удовольствие от ее жалкого вида и объятий горело в жилах безудержным огнем, даже смягчился. Укрыл своим пиджаком и легонько коснулся ее волос. Как бы ему хотелось всегда касаться их, но ему с великим усилием воли, пришлось отвести руку. Он не знал слов утешения, только дела. Оттого он ничего более не сказал и вернулся за свой стол. Штрекер невольно вспомнил фрау Бодлер… и пожелал ее совета. Как вести себя с расстроенной женщиной, которую всем существом желаешь? В конце концов, он отбросил эти мысли и даже пожурил себя за то, что вспомнил о матери. Он взрослый, состоявшийся в своей профессии, мужчина и сам найдет ответ, но все же… глядя на это беспомощное и нежное создание, которое, наконец, задремало, всякое логическое размышление Штрекера молчало. Теперь он не сомневался в ее чистоте и даже наивности… Ведь ее могли обидеть… кто угодно мог. И стало бы ей невообразимо больно из-за ее же впечатлительности. Например, как сейчас. Эх, вот она, барская кровь, подумалось ему невольно, никуда от нее не деться. Выходит, мать оказалась права… И Штрекер впервые подумал о княжне серьезно. И не как о княжне, а как о своей…       Однако Штрекер тотчас отогнал эти мысли и вернулся к работе. Елена уже заснула.       Его кабинет тонул в серых, безразличных сумерках дождливого Дрездена. За окном, в разрывах между домами, виднелись голые ветви лип, черные и мокрые от промозглого дождя. Воздух в комнате был спертым, пахло пылью от стопок судебных дел и остывшим эрзац-кофе. Штрекер ненавидел это пойло, так же, как и цикорий. Однако пил его через раз, дабы сберечь настоящий кофе, который уже являлся дефицитом.       На столе горела лампа под зеленым абажуром, отбрасывая резкий круг света на бумаги, за которыми склонился Штрекер. Он изучал дело погибшей Алисы Келлер и роль Елены в этой истории. Штрекер отчетливо запомнил слова матери об этом и его… нет, не любопытство, а прокурорское чутье желало понять, дойти до истины. Он непременно спросит ее об этом, а пока… Штрекер вновь бросил взгляд на спящую Елену. Пусть спит. Хотя это не было похоже на сон: она по-прежнему содрогалась, ворочалась на неудобном кресле и прерывисто дышала. Даже во сне она оставалась тревожна, словно так и поджидала внезапного подъема и стремительного побега… В моих объятьях ты бы не тревожилась, подумал Штрекер мимолетно и улыбнулся.       Нет, не смог поработать… Елена слишком отвлекала его, даже будучи спящей. Ее бледное нахмуренное личико, к которому он желал прикоснуться, порой подрагивало, а у Штрекера сердце замирало… Слишком она была хорошенькой.       Штрекер оставил себе записки на утро. Первое — поручить Дункле разузнать об утопленнице, что намедни выловили в каналах Эльбы, а второе и самое важное — навести справки о Владимире. Штрекер пока не представлял, что с ним сделает, однако решил начать с самого очевидного. Грубой силы здесь недостаточно, рассудил он и уже предвкушал свою победу над очередным противником.       До рассвета оставалось немного. Но он желал, чтобы рассвет никогда не наступал и не разлучал ее с ним. Он вновь взглянул на нее и ухмыльнулся… Стал рассуждать. И понял, что, так или иначе, растерзают. Ее растерзают и мать, и проклятый брат, и даже он. А все потому, что слишком хороша… так хороши бывают лишь ягнята в глазах голодных волков. Так хороша, что хочется непременно сломать, растоптать, подчинить, но а после… после она, растоптанная и сломанная, конечно, не нужна. Штрекер видел в этой правде суровую действительность. И всю бесконечную жестокость жизни и людей. Такие, как Елена, пропадают первыми. Их приносят в жертву…       Он отошел к окну, встал спиной к кабинету, глядя на ночной город. Его настроение оставалось мрачным. Не сентиментальность, а холодная беспомощная ярость, похожую на отчаянную усталость. Ярость совершенно на все: на бездарную и кровопролитную войну, которая переломила хребет великой Германской империи; на грязь, которая просачивается даже в связь между родными людьми; на необходимость быть не мужчиной, а непрошибаемым прокурором, который не может позволить себе простого личного интереса. Он стоял, как часовой, охраняя ее жалкий, тревожный сон — единственное, что он мог ей предложить в этом мире, рушащемся на глазах. За окном пронеслась грузовая повозка, и скрип колес на мгновение заглушил ее прерывистое дыхание.

***

      Первые бледные лучи осеннего солнца пробились сквозь высокое окно, окрасив стены кабинета в бледные полосы персикового и серого. Пыль, поднятая за день, теперь кружилась в этих лучах, словно живая. Ночь отступила, унося с собой самые мрачные тени.       Елена проснулась от странного ощущения тяжести и тепла на плечах. Ее глаза открылись, и она с минуту не могла понять, где находится. Потом все вернулось: прокурорский кабинет, стопки дел, откровение, вырвавшееся у нее вчера… и чужой пиджак, пахнущий ветивером и строгой дисциплиной. Она резко села, скинув пиджак с плеч, как улику. Голова была тяжелой, во рту горьковатый привкус стыда и недосыпа.       Ее взгляд вмиг нашел его. Штрекер сидел за столом, склонившись над каким-то неизвестным ей делом. Впервые она заметила его рассеянный взгляд и глубокую вертикальную морщину между глазами, выдавшую сосредоточенность. Он казался не таким монолитом, как обычно — утренний свет смягчил резкие черты его лица, подчеркнув усталость вокруг глаз и твердую линию сжатых губ. Он заметил ее движение и медленно повернул голову.       — Герр Штрекер… — лепетала она еще полусонно, — я… простите, я сама не понимаю, как это вышло…       Она вскочила, изо всех сил стараясь придать себе деловой вид, и потянулась за его лежащем на полу пиджаком.       — Я немедленно приступлю к работе…       Елена сделала шаг к двери, а сердце бешено колотилось от одного желания скрыться, сбежать от этого его взгляда, который узрел ее унижение и глядел теперь.       — Елена, — его голос прозвучал негромко, но совершенно остолбеняюще…       Она замерла на месте, не в силах повернуться и взглянуть ему в глаза. Штрекер поднялся из-за стола и осторожно подошел к ней. Его поступь оказалась удивительно мягкой… Он остановился совсем близко, и Елена ощутила прежний аромат — ветивер, бумага, его пиджак на ее плечах.       — Не стоит вести себя так, словно Вы совершили оплошность. Вы ни в чем не виноваты. Вы сделали правильно, что пришли ко мне вчера.       Штрекер прозвучал мягче, чем она когда-либо слышала. В его голосе не осталось привычной твердости и металлических ноток, заставляя других безукоризненно подчиниться.       — Но уйти Вам теперь нельзя… — продолжал он, и его голос вновь обрел твердость, но без сухости, — По крайней мере, не без кофе. Конечно, то еще пойло, но другого мне Вам нечего предложить… Надеюсь, княжна мне не откажет?..       На Елену это действовало отрезвляюще, и она даже легонько улыбнулась. Согласилась… До чего она была сейчас кротка и уязвима. Кротость ей была удивительно к лицу. Если б она только позволила, подумалось ему невольно, но сиюминутно отогнал эту мысль и вышел из кабинета.       Когда он вернулся с горячим жестяным чайником и двумя ломтями хлеба, то застал ее на прежнем кресле. Сердце его облегчилось от ее присутствия. Помимо того, что он всей душой жаждал ее как женщину, все же радовался своему прерванному одиночеству. Штрекер даже забыл из-за чего Елена осталась подле… он так искренне хотел поверить, что из-за него.       Штрекер отыскал вторую чашку и поставил напротив нее. Елена лишь наблюдала и ему отчего-то стало чрезмерно радостно от этого. Он разлил кофе, оставил хлеб на подносе и наконец пригласил. И вновь этот ее взгляд… Штрекер даже раздражился.       — Оставьте, Елена. Словно я Вам великое одолжение оказываю…       И сейчас в ее глазах он прочитал подтверждение своим словам. Она действительно считала его заботу одолжением и ждала… ждала подвоха. Штрекер даже прыснул от неудовольствия.       — Я для Вас до такой степени страшен? Вы меня так презираете?       — Нет, — ответила она тихо, почти шепча, — я не верю, что это со мной происходит. Не верю, что Вы со мной происходите…       Штрекер не ожидал такого откровения. Оно поразило его больше, чем вчерашний ее жалобный выпад… Она сказала это так просто, словно говорила что-то обыденное, как о погоде, но все же с благодарностью. И здесь испытание прошла, промелькнула у него мысль. Елена оказалась благодарна, но не из вежливости, а из-за… чувства. Штрекер сглотнул. Неужто случилось? Ведь глядела она него немного дольше, чем у них было заведено…       — Не смотрите на меня так, будто я лучший человек на свете. Я всего лишь предлагаю Вам завтрак. Да и, в конце концов, мне не нужны подчиненные, падающие в голодный обморок. Это приказ.       Последние слова заставили ее незамедлительно подчиниться, и Елена села напротив Штрекера. Они завтракали в молчании, словно боялись нарушить своими словами то спокойное мгновение, которым оба наслаждались. Им не нужны были слова, которые только портили и сеяли неловкость. После Елена убрала поднос с чайником и чашками, протерла его стол от хлебных крошек, пока Штрекер изучал дело, сидя в кресле. Приведя его стол в порядок, она отошла, дав ему понять, что теперь стол чист и прибран, как того требовал Штрекер.       Он кивнул, глядя на свой стол, и это была его похвала в самой высшей степени. Штрекер взглянул на Елену и вздохнул.       — Теперь Вам пора домой. — отрезал он твердо. — После Ваш ждет рабочий день…       — Прошу Вас, герр Штрекер, — почти взмолилась она, и голос ее дрожал.       — Это приказ. Послушайте, Елена, — он чуть смягчился, — я хочу, чтобы Вы поверили мне. Скоро с Вами это закончиться. Это я Вам говорю, как прокурор. Но, как Вам уже известно, нельзя выносить обвинение без доказательств, правда?       — Но… что… что Вы собираетесь делать?       Штрекер лишь изогнул губы в хитрой ухмылке.       — Идите домой и ничего не бойтесь.       Елена, с поникшим и тревожным видом, кивнула и подчинилась. Это был приказ, которому она не могла сопротивляться. Даже если это касалось ее дома… не сопротивлялась.

***

      Дверь закрылась за Еленой, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем маятниковых часов. Штрекер неподвижно постоял несколько мгновений, глядя на дверь, словно мысленно провожая ее. Затем его плечи, остававшиеся прямыми при ней, едва заметно опустились. Он медленно прошелся по кабинету, подошел к окну.       За стеклом открывался вид на уже проснувшийся Дрезден. Серый, голодный, изможденный город. По мостовой скрипела редкая конная повозка с бочкой — водовоз. Женщины в темных, заштопанных платьях, с истощенными лицами, уже выстраивались в очереди у пустых витрин булочной, надеясь на скудный паек. Воздух звенел от холода и неизбывной тревоги. Где-то далеко, на вокзале, должно быть разгружали новый эшелон с ранеными — эхо войны, доносившееся даже в центр города.       Первый во Дворце правосудия появился дежурный жандарм — Штрекер узнал его по тяжелой поступи. Следом за ним, ровно в половине восьмого, появился курьер в поношенной униформе. Он нес тяжелую папку с почтой — сводки с фронтов военной юстиции, циркуляры из министерства, доносы. Его стук в дверь был привычным и робким.       — Войдите, — голос Штрекера вновь обрел металлическую твердость.       Курьер, не поднимая глаз, молча положил папку на край стола и так же молча исчез, как тень. Затем послышались шаги — твердые, уверенные. Это был секретарь суда, пожилой чиновник с лицом, испещренным морщинами забот, в безупречно чистом, но сильно поношенном мундире. Он вошел, щелкнув каблуками.       — Герр прокурор, к вашему сведению. Заседание по делу Шмидта перенесено на послеполуденное время. Прибыли новые материалы из отделения полиции Альтштадта.       Штрекер только кивнул, не поднимая на него глаз, и продолжал изучать принесенную почту. Кабинет начал оживать. Слышался сдержанный гул голосов из коридоров, где собирались младшие канцеляристы, скрип перьевых ручек, звонок телефона — новое, еще непривычное звучание, врывавшееся в стройный порядок прокурорской канцелярии. Кто-то принес новые порции эрзац-кофе…       Помимо прочих дел, которые изучал Штрекер, добавлялись еще другие, особые в такое время — дела о шпионаже, дезертирстве, мародерстве, нарушениях продовольственного распределения. Он делал пометки на полях резким, угловатым почерком, откладывал одни дела в сторону для глубокого изучения, другие — для немедленной отправки. Его работа оставалась методичной и до суровости точной. Штрекер не трепел хаотичного и несвоевременного подхода…       Вскоре дверь кабинета отворилась с почти неслышным скрипом, и в проеме, как тень, возникла субтильная фигура Дункле. Он не решался переступить порог без явного разрешения, замерев в почтительной стойке. Его щуплая фигурка в том, слишком свободном для него сюртуке, казалась еще меньше. Он выглядел нелепо…       — Позвольте, герр прокурор… — его голосок прозвучал подобострастно-сладко, и он сделал мелкий, шаркающий шаг вперед, готовый в любой момент отпрянуть, как побитая собака.       — А, это ты… — бросил Штрекер, мельком взглянув на него, — Проходи. Я как раз собирался послать за тобой… Дункле на цыпочках подобрался к стулу и присел на самый краешек, выпрямив спину и сложив руки на коленях.       — Дункле, — начал Штрекер, наконец, подняв на него холодный взгляд. — Есть два поручения. Требуется абсолютная деликатность и конфиденциальность.       Лицо Дункле озарилось выражением восторженной преданности, и он наклонился чуть ниже.       — Как прикажет герр прокурор. Теперь раболепие и собачья преданность Дункле его не раздражали.       — Первое. Мне требуется информация об одном русском эмигранте. Князь Владимир Мещерский. Находится в Дрездене. Узнай все, что возможно. Особенно то, что может скомпрометировать его репутацию. Про его карточные долги мне известно, верно, как и всему Дрездену. Узнай тех, кому он задолжал: благородные, зажиточные или ростовщики — неважно. Решительно всех. Формальный повод не нужен. Действуй через осведомителей в эмигрантской среде, но тихо. Как мышь.       Дункле жадно ловил каждое слово, кивая с раболепным усердием после каждой фразы.       — Совершенно ясно, герр прокурор. Русские аристократы любят пожить на широкую ногу, всегда найдется какая-нибудь темная делишка…       У Штрекера мелькнула тень нетерпения, и Дункле мгновенно замолк, сглотнув.       — Второе. — продолжил он ледяным тоном, — Дело об утопленнице, найденной на прошлой неделе. Мне нужны все материалы — первичный осмотр, протоколы. Но ни в коем случае не привлекать комиссариат Лемана…       — Но… — помялся Дункле, — герр комиссар ведет это дело и как же я…       — Делай, что хочешь. Но Леман не должен узнать. Он слишком любит лакировать действительность. Мне довольно дела Алисы Келлер… Все ясно?       — Да, герр прокурор! — Дункле поднялся с места и почти склонился в реверансе. — Герр комиссар не узнает ни единой справки. Будет сделано с ювелирной точностью.       Штрекер кивнул и жестом позволил Дункле идти. Через мгновение его не было в кабинете, словно он и не заходил. Штрекер, вздохнув, вернулся за стол и принялся изучать очередное дело.       Не прошло и часа, как дверь снова отворилась. На пороге, сдержанная и бледная, стояла Елена в своем тонком пальто. Она сделала шаг внутрь, ее пальцы нервно теребили перчатки.       — Герр прокурор, я… я готова приступить к работе. Прошу прощения за утреннее… и вчерашнее беспокойство.       Взгляд Штрекера, только что бывший холодным и пронзительным, неизмеримо смягчился. Он отложил изучаемое дело. Штрекер глядел на нее дольше и изучающе, словно проверяя… не вышло ли дома ничего? Елена подрагивала и старалась не смотреть на него, однако Штрекер различил в ней стыд, а не потрясение. Она стыдилась своих слез… И от этого ему хотелось рассмеяться и тяжело вздохнуть одновременно.       Однако приняв свой привычный прокурорский вид, Штрекер, чуть прокашлявшись, указал ей на место, где совсем недавно сидел Дункле. Елена сняла пальто и, повесив на спинку стула, села.       — Никаких извинений, фройляйн. Вы провели крайне тяжелую ночь. Да и должен отметить Вашу добросовестную службу. Я доволен. И, пожалуй, позволю Вам этот день… менее обременительным.       Елена промолчала и несмело подняла взгляд на него. Перед ней сидел прокурор Штрекер, стойкий и несокрушимый. Его темные глаза изучали ее с интересом, но не тем, от которого ее щеки заалели бы, а другим — прокурорским.       Штрекер желал говорить, но знал, что их непременно прервут. Прервет их дежурный жандарм Ганс, который принесет скудную порцию брикетов из бурого угля и опилок. Штрекер давно просил заменить печку на новую, декоративную чугунную, и ждал письменного одобрения канцелярии прокуратуры. Месяц он обходился без нее и намедни истопники, обслуживающие весь Дворец правосудия, наконец вспомнили о нем… прокурорском кабинете. Однако Штрекер не роптал, ведь печку установили без шума и бюрократической волокиты в виде хозяйственной комиссии.       Как и предполагал Штрекер, вскоре явился Ганс, волокущий на веревке маленькие салазки с ведром, в котором лежало несколько жалких брекетов.       — Уголь, герр прокурор, — сипло выдохнул старик, с трудом выпрямляясь. — По расписанию.       Штрекер равнодушно кивнул и украдкой наблюдал за Еленой. При виде сторожа она съежилась еще больше, словно пытаясь стать невидимой, раствориться в холодном воздухе. Страх засел в ней, словно тугая заноза…       Ганс, кряхтя и бормоча что-то под нос, принялся растапливать чугунную печь. Слышался скудный стук угля, шуршание щепок, и наконец — слабый, прерывистый гул, обещающий тепло. Запах горелой пыли и сырости смешался с едким дымком от брикетов.       Закончив, старик поклонился, больше по привычке, чем из почтения, и, хромая, вышел, затворив за собой дверь.       Тепло, словно сумеречные тени, стало постепенно наполнять кабинет. Елена, чьи плечи были напряжены, немного выпрямилась. Тепло коснулось не только ее тела… Штрекер молча взял свой кожаный стул и поднес к печи. Указав на него ей, добавил:       — Я хочу поговорить с Вами, Елена. Но не как с подчиненной. Прошу.       Елена, оторопевшая и смущенная, робко подчинилась. Подошла ближе, как он велел, и присела на его кресло. У печки было совсем тепло и ее окоченевшие пальцы, точно обожгло. Но Елена даже не почувствовала, а лишь наблюдала за Штрекером, который принес ее стул и поставил рядом с креслом. Он присел и внимательно вгляделся в ее лицо.       — Елена, полагаю Вам известно дело Алисы Келлер? Зверское убийство в Старом городе. Я упоминал о нем, еще когда нанес визит к Вам домой. Помните?       Ее лицо стало более серьезным и посерело. Елена кивнула.       — Это правда, что Вы были знакомы с убитой?       Снова кивнула и, наконец, устремила свой взор на него.       — Да. Алиса… я ее знала. Правда, сначала я познакомилась с ее сестрой Гретхен…       — Я прошу Вас рассказать мне об этом. Как прокурору. — заметив ее нерешительность и вновь появившееся недоверие, добавил, — Я ведь не из-за любопытства спрашиваю, Елена. Возможно, убийца этой несчастный девушки так и останется безнаказанным.       — Да. Подозревают кого-то пьяницу. Но я в это не верю… Это не он, герр Штрекер. Я не могу доказать, но… поверьте мне, я чувствую! — ее голос почти сорвался на крик, а глаза невольно увлажнились.       Однако Елена несколько раз поспешно поморгала, согнав с глаз слезы, и опустила голову. Штрекер дал ей время.       — Я верю, Елена. Верю. Но все же… факты не на нашей стороне. У нас есть только предчувствие. И я хочу знать, как Вы связаны с убитой? Почему Вы оплатили ее похороны и ее сестры?       — Гретхен… — ее голос вновь задрожал, — Я расскажу. Это случилось полтора месяца назад. Может, два? Я тогда была в поисках работы… какой угодно. Еще в тот день поссорилась с матерью. Я бродила по Дрездену целый день и не заметила, как оказалась на другом берегу Эльбы в Старом городе. Я ведь совсем не знала города… и забрела в один переулок. Он был таким длинным. Очень длинным. Там собирались… — она помедлила, — женщины, нуждающиеся в деньгах…       — Городские попрошайки? — предположил Штрекер, когда она замолчала.       — Нет… — Елена совсем потерялась и смущенно опустила голову, — они предлагали мужчинам услуги…       — Проститутки. — отчеканил он, словно вынес обвинительный приговор, — Хорошо, дальше.       — Я тогда выбилась из сил, бродя по этому переулку. И меня нашла Гретхен. Она тоже… такая женщина. У нас завязался разговор, а уже стемнело… Она предложила мне свою помощь и отвела к себе. Вечером я бы не нашла дорогу обратно… Гретхен отвела меня в свою каморку. Это совершеннейший гроб, а ведь она его еще брала в наем… Никого у нее, кроме Алисы не было. Только они друг у друга, — она стала выдерживать больше пауз, закусывая губу, — отец погиб на фронте, а мать умерла от туберкулеза. Я заночевала у нее, а наутро познакомилась с Алисой, — от нахлынувших воспоминаний, ее лицо озарила нежная улыбка, — милая девочка. Такая невинная… Она хотела стать актрисой и купить для Гретхен большой дом… Гретхен проводила меня, мы расстались на площади Старого города. На следующий день я решила пойти к ним. У нас всегда дома оставалось много фруктов, я хотела отнести им… Но, подходя к переулку, я увидела толпу и… ее. — уставившись в одну точку на полу, ее лицо исказила какая-то страшная, непонятная ему гримаса, — Я буду винить себя за это… всегда буду винить.       — За что? — его голос оставался ледяным, — В чем Ваша вина?       — За Гретхен. Я знаю, я убеждена, я бы смогла ее победить… я лишь должна была оказаться рядом. Сколько бы самоубийц спасли, если б кто-то оказался рядом? Но я… я струсила. Я испугалась и побежала домой. Там я слегла с проклятой лихорадкой, а после… даже после я медлила!.. — процедила она горько, — Вы тогда пришли. И сообщили, что Гретхен повесилась четвертого дня… И уже некому фрукты приносить… Им уже ничего не нужно. Я хотела хотя бы… хотя бы похоронить их. Не как зверски убитую жертву из злосчастного переулка. Не как проститутку. Хотя бы похороны… по-человечески.       Штрекер видел, как она силиться сдержаться и с особым напряжением сжимает челюсти. Он знал, что при нем она более не заплачет, ведь помнила свое вчерашнее, совсем свежее, унижение. Но для него ее слезы таковыми не были. Однако Штрекер все же смягчился — отошел к окну. Елена, тяжело дыша, утирала наспех слезы, думая, что он не видит. Они молчали и лишь потрескивание поленьев в печке нарушало тишину. Она вновь дрожала: ее плечи, стан, губы… Вся, как лепесток на ветру, подрагивала и не от холода… Штрекер чувствовал на расстоянии ее состояние и почти вкушал его. Ему желалось ее чувств, слез, всего того, на что сам не был способен.       Всего несколько мгновений и она стихла. Он ощутил, что более не плачет, взяла себя в руки… И повернулся к ней.       — Ваше благородство делает Вам честь. — он подчеркнул эти слова, и в его взгляде, на секунду, мелькнуло неподдельное, горячее восхищение, которое он тут же погасил, отведя глаза к столу.       — Вы верите в обвинение, герр Штрекер? — неожиданно спросила она, чем очень его удивила.       Штрекер чуть скривил губы и мотнул головой.       — Фарс герра Лемана. Лишь бы дело закрыть. А что там на самом деле — мало, кого интересует. Только если нас с Вами. Дело уже в нашей канцелярии. Еще немного и в суде. Пока пройдет вся эта бюрократия… И только косвенные улики. Но я не проигрываю дела…       — А если убийства продолжатся?.. — осторожно спросила Елена, — если убийца не остановится?       — Закономерный вопрос. И здесь два пути: либо Леман начнет искать настоящего убийцу, либо вновь найдет «козла отпущения». Но, полагаю, герр комиссар последует второму… Вон, нашли утопленницу…       — Вы считаете, это вторая жертва? Неужели, герр Штрекер?       — Я пока ничего не считаю, Елена. И запомните: никогда не спешите с выводами и, тем более, не озвучивайте их. Никому. Держите все про себя. — в его голосе вновь зазвучали «прокурорские» нотки, — Однако мне чрезвычайно любопытно, почему герр комиссар скрывает детали дела об утопленнице? С чего бы? Если самоубийство, то здесь ничего странного и вполне донести до прокурорской канцелярии хотя бы минимальное досье, как все делают. Но этого нет… И значит, прелюбопытнейшее дело в руках герра Лемана, которое, сдается мне, идентично с делом Алисы Келлер. Но он выжидает и выжидает единственного…       — Чего же, герр Штрекер? Простите мне мою непонятливость, но я лишь хочу разобраться…       На ее искренний и невинный вид он позволил так же искренне улыбнуться. На службе Штрекер никогда подобного не допускал.       — Это любознательность. И я рад, что нахожу ее у Вас. А выжидает Леман закрытия дела. Чтобы суд вынес приговор тому босяку, обвиняющемуся в убийстве Келлер. А после поступило бы еще одно… Но я не берусь утверждать, разумеется. В комиссариате своя сложная система бюрократии, однако это все странно. Если предположить, что моя гипотеза верна, то Леман выжидает закрытия дела Келлер и после этого отправит в нашу канцелярию дело об утопленнице. А на странице с заключением судебно-медицинской экспертизой мы обнаружим любопытнейший факт наличия идентичного характера повреждения, что и у Алисы Келлер. А если экспертиза установит, что жертва не была изнасилована, а невинна… Это уже серия, с которой полиция не желает возиться. Но это только гипотеза.       Елена внимательно слушала, чуть нахмурившись.       — Вы считаете, это серия? А что, если у Алисы был навязчивый поклонник? Она не предлагала услуг, а он желал. Его привлекла именно ее невинность. Человек, может быть, богат и знает, как устроена юридическая система…       — Вы себе противоречите, Елена. Если бы «поклонник» желал услуг, то изнасиловал бы жертву. Но она оказалась нетронута. И эта неестественная поза, характер повреждений… Это мясник, который удовлетворялся через агрессию и страх жертвы. А после оставил в нарочито откровенной позе. Это то, что бы он желал с ней сделать, но, видимо, не смог. Смею предположить, убийца страдает от мужской несостоятельности.       Елена задумалась и померкла. Штрекер догадался, что она вновь вспоминает убитую… И заговорил твердо и холодно:       — Предполагать можно бесконечно, фройляйн. А у нас насущные дела… Я благодарю Вас за откровение, но у нас дело Шмидта.       Тотчас оживившись от его голоса, она подняла глаза, но вновь потерялась…       — Но… но, герр Штрекер. Дело Шмидта Вы ведете вместе с герром Дункле…       — Да, верно, но я отправил его по-другому поручению. Сегодня помогаете мне Вы. Заседание назначено после полудня, потому что поступили новые материалы из Альтштадта. А я даже не ознакомился с ними…       Штрекер позволил себе один укоризненный взгляд, от которого Елена тут же вскочила, поправляя складки на платье.       — Да, герр Штрекер. Я готова к службе.       — Прекрасно. А теперь идите в девятнадцатый кабинет к герру Цапфу, он передаст Вам материалы. После в восьмой кабинет к герру Препперу и поставьте печать на бумагах, которые передаст герр Цапф. И не забудьте зайти к фрау Кауц и взять у нее дела группы «Б»: Бергман, Браун, Бейер. Сверьте нумерацию с описью. Все расхождения внесите в отдельный протокол. Да, дело Беккера и Бока не берите, они не нужны. И еще одно: перепишите начисто заключение эксперта о мародерстве. Черновик неразборчив. И подшейте его в основное дело, после протокола осмотра в четырнадцатом кабинете у герра Лаубе.       Елена, моргая слишком часто, внимательно слушала, а после — вышла. Штрекер облегченно выдохнул. Он знал, что она непременно справится со всем и для нее это предпочтительнее вязких дум о прошлом. В этом состояла его суровая и странная забота… Он не дал ей думать, вспоминать, горевать. А лишь разом погрузил в служебные обязанности, возведя вокруг могучие стены поручений, в которых, как он думал, Елена почувствует себя если не в безопасности, то хотя бы под защитой его воли и распоряжений. Работа была отличным лекарством от душевных терзаний.       Штрекер вышел в коридор и подошел к настенному дубовому телефону. Снял тяжелую трубку и прокутил несколько раз ручку индуктора. И через минуту другую в трубке послышался звонкий голосок телефонистки с их извечным: «Чего изволите?». Штрекер проговорил свой домашний адрес и его тотчас перевели. Трубку сняла Фрейя.       — Это я. Приготовь мне на вечер черный костюм-тройку. — говорил он в трубку, — Да, тот, что недавно… да, мозерский. Не то что бы раут, но похоже. Отлично.

***

      Сегодня день оказался особенно насыщенным: бумажная канцелярщина, недавно поступившие дела и заседание по делу Шмидта. Штрекер желал вновь взять с собой Елену, однако передумал, поскольку его триумф ждал впереди… Он поручил ей еще несколько неотложных дел, и с наступлением сумерек Елена закончила. И Штрекер отпустил ее. Елена, конечно, пришла в недоумении, и в ее глазах вновь блеснула тень страха… но это был приказ. Приказы Штрекера не обсуждались и выполнялись беспрекословно. Елене единственное, что оставалось — подчиниться. Она кивнула ему в знак прощания и, накинув свое тонкое пальтишко, ушла. А Штрекер только улыбнулся, но с горечью. Ведь она должна доверять мне, подумалось ему, отчего она теперь боиться? Неопытность сердца и недоверие, почти что дикарское. Словно зверек… Нет, зверем был именно Штрекер. И он ни за что бы не тронул ее…       Он не стал долго возиться, оставив некоторые дела на завтра. К семи вечера Штрекер поехал домой, где его, как он знал, уже ожидал новый и теперь любимый костюм. А после… в «Груну» к Мещерским.

***

      Штрекер стоял у тяжелых дубовых дверей виллы Мещерских, поправляя перчатки. Дождь, как назло, вновь заморосил и серебрился в свете уличных фонарей, нависающих над мостовой, словно спеленутые туманом светильники. Он нажал на бронзовую ручку электрического звонка, и где-то в глубине дома прозвучал сдавленный, надтреснутый звон, словно и этот механизм страдал чахоткой. Как и Германия сейчас, хмыкнул про себя Штрекер.       Дверь открыла сгорбленная служанка в поношенном, но чистом переднике. Ее лицо, испещренное морщинами, напоминало печеное яблоко, а глаза были мутными и ничего не выражающими.       — Герр прокурор Штрекер к княгине Мещерской, — отчеканил он, все еще стоя на пороге.       Старуха уставилась на него непонимающе, беспомощно сморщив лоб. Она что-то пробормотала по-русски, и, кивнув ему с некоторым испугом, пропустила внутрь. Штрекер вошел и снял промокшую шляпу, наблюдая, как старуха заковыляла вглубь темной передней.       Невольно Штрекер осмотрелся, словно собирался сделать опись. Его встретила не бедность — его встретило былое величие, которого совсем не коснулась ни бедность, ни тяжесть военного времени. Высокие потолки с лепниной в стиле рококо, потускневшая позолота на карнизах, тяжелые портьеры из дамаста, выцветшие до неузнаваемости. Воздух был пропитан сладковатым запахом воска для паркета и старого шелка. Но все это создавало впечатление не бедности, а богатого винтажа.       Штрекер не понимал. Его не покидало ощущение подлога и лжи в этих стенах. Откуда, спрашивал он себя и стал рассуждать, продажа фамильных драгоценностей, спекуляция или что-то более темное?       Его размышления прервал легкий, щебечущий голос, говоривший по-русски:       — Что там, Марина?.. Прокурор?..       И в передней возникла княгиня Мещерская. Она была одета в домашнее платье из темно-синего бархата, отделанное кружевом point de Venise, пожелтевшим от времени, но оттого не менее изысканным. На шее — единственная, но безупречная нить жемчуга. Ее лицо, густо нарумяненное, с тщательно уложенными полуседыми волосами, сияло радушием и легким, почти девичьим смущением.       — Ах, герр прокурор! Какая неожиданная и поистине высокая честь! — воскликнула она, делая широкий, театральный жест, приглашая его пройти дальше передней. — Прошу, прошу в залу! Марина, ты могла бы помочь гостю с пальто? Mon Dieu, эта крестьянская старуха ничего не понимает по-немецки!       Вскоре подошла Марина и по-прежнему, ничего не понимая, приняла у Штрекера и пальто, и шляпу. Дождавшись, пока служанка уйдет, Штрекер с безупречной, холодной учтивостью склонил голову, касаясь губами предложенной руки фрау Мещерской.       — Княгиня, прошу простить мою неслыханную дерзость — явиться без предупреждения. Однако фройляйн должна была передать вам мое намерение навестить ваш дом, дабы засвидетельствовать свое почтение. Видимо, служебные заботы совсем завладели ее вниманием.       — Элен? — княгиня сделала удивленные глаза, и в них мелькнула искренняя растерянность. — Но она ни словом не обмолвилась! Впрочем, что с нее взять, бедное дитя, вся в своих делах… Нет, нет, герр прокурор, вы только представьте, как мы рады! Для нашего скромного убежища это настоящий праздник! А теперь пойдемте, пойдемте в залу, там теплее.       Фрау Мещерская проводила Штрекера в залу, где действительно было гораздо теплее. И перед ним раскрылась все та же, уже знакомая, большая комната, погруженная в полумрак. Лишь у камина, в котором тлело несколько поленьев, плясали тревожные тени. Княгиня усадила его в глубокое кресло с высокой спинкой, обитое мягким шелком с гербовыми лилиями.       — Чай, непременно чай! — засуетилась она. — У нас остался тот самый «Караван» из старых запасов… Или, может быть, вина, герр прокурор? У Владимира прекрасные запасы… — ее взгляд на мгновение отвлекся, и фрау Мещерская замолчала, — А вот и сам Вальдемар!       Штрекер, проследив за ее взглядом, повернулся. На широкой лестнице, ведущей на второй этаж, появился Владимир. Он был в щегольском халате из струящегося шелка, с широченными рукавами, и с бокалом темно-рубинового вина в руке. Его холеное, с тонкими чертами лицо выражало нарочитую, ленивую небрежность, но глаза, темные и быстрые, мгновенно все оценили и насторожились.       — Герр прокурор, — произнес Владимир, медленно спускаясь, и в его голосе звучала сладковатая, чуть насмешливая учтивость. — Каким ветром? Или служба инквизиции требует проверки даже наших очагов?       — Вальдемар! — всплеснула руками княгиня. — Герр прокурор оказал нам большую честь своим визитом! Прошу, герр прокурор, не обращайте внимания на его дурные манеры. Я сейчас же распоряжусь о чае…       — Князь, — Штрекер кивнул ему с холодной, безупречной вежливостью, но выглядело это решительно небрежно, и тотчас обратился к княгине, — Не стоит беспокоиться. Я ненадолго. Не смею злоупотреблять вашим гостеприимством.       — Пустяки! — воскликнула она. — В такие времена светское общение — единственная отдушина. Мы так тоскуем по таким беседам, не правда ли, Вальдемар?       Владимир, спустившись, подошел к камину и оперся локтем о мраморную полку. Усмехнулся разок и сделал глоток вина. Он старался выглядеть вальяжным, но от острого взгляда Штрекера не укрылось напряжение его плеч.       — Ваша вилла восхитительна, — объявил Штрекер, медленно обводя взглядом комнату. — Редкий образец саксонского рококо. Содержать такое имение в нынешние времена… требует недюжинных усилий.       В воздухе повисла звенящая пауза. Княгиня замерла с застывшей улыбкой. Владимир перестал крутить бокал.       — О, мы пользуемся благосклонностью судьбы и… некоторых старых друзей, — наконец, сладковато произнесла княгиня. — Скромная рента, знаете ли… И, конечно, экономия, экономия во всем. — она нервно обвела рукой комнату, словно показывая потускневшую позолоту как доказательство своей бережливости.       В это мгновение в зале появилась Елена. Все в том своем рабочем платье. Она застыла на пороге, и на ее лице читались неподдельное изумление и тревога.       — Герр Штрекер?..       — А вот и наша труженица… — с насмешкой бросил Владимир.       Штрекер еле удержался, чтобы не вскочить и не наброситься на него, однако появление Елены несколько отрезвило его.       — Элен, дорогая, — позвала ее мать, — нас посетил герр прокурор. Ты, оказывается, забыла сказать нам об его визите…       Елена, нахмурившись, недоуменно глядела на мать, а после — на Штрекера. По его уверенному взгляду она вмиг догадалась… и неловко кивнула.       — Я уже говорил Вам, княгиня, — вмешался Штрекер, — служебные заботы… Да и я всего лишь воспользовался случаем, чтобы лично засвидетельствовать почтение вашей уважаемой семье и… насладиться беседой в столь прекрасном обществе.       Фрау Мещерская пришла чуть ли не в физическое удовольствие от его слов. Очень он уж ей угодил. И это оказалось просто: дать ей ощущение важной особы, как и было раньше, на ее родине. Владимир слышно фыркнул и отвернулся к окну. Елена, подойдя ближе, до сих пор оставалась в ощутимом напряжении.       — О… чая еще нет, — опомнилась княгиня, — до этой проклятой старухи не докричаться… Элен, позаботься.       Штрекер чуть ли не подпрыгнул на своем кресле. Елена оказалась прислугой в собственной семье… Хотя он должен был догадаться. От Мещерских другого ждать и не приходилась.       Елена, вся пылая от смущения и неловкости, молча кивнула и выскользнула из гостиной в полумрак коридора, ведущего на кухню. Штрекер заметил, как подрагивали ее плечики под взглядом матери.

***

      Она уже успела наполнить медный чайник водой у эмалированной раковины, когда за ее спиной раздались твердые, мерные шаги. Елена обернулась и увидела в дверном проеме его высокую, мрачную фигуру. Штрекер заслонил собой свет из коридора.       — Это Вы?.. Что Вы?.. Зачем? Что Вы здесь делаете?       Штрекер вошел на кухню. Его взгляд скользнул по массивным дубовым шкафам, по медной посуде, тускло поблескивавшей в сумерках.       — Пришел помочь Вам. Я, знаете ли, участливый гость и всегда готов…       — О, прошу, оставьте! — вырвалось у нее возмущенным шепотом, — Зачем Вы пришли? Вы же знаете, что у нас…       — Вот именно, знаю, Елена. Более того, я узнал теперь этот жалкий фарс. Да, именно фарс. И неужто Вы полагали, что после всех Ваших откровений, я оставлю Вас одну?       — Я… — вновь взволнованно прошептала она, — я не желала для Вас беспокойства. Я же знаю, какая у Вас служба… а еще и я. Право, я корю себя за ту несдержанность… Я не желала обременять Вас, герр Штрекер, поверьте. У Вас достаточно дел на службе…       — Нет. — отрезал он и шагнул ей навстречу, — С того момента, как Вы переступили порог моей канцелярии, Вы стали моим делом. Ваша безопасность — моя ответственность. И я не намерен позволять какому-то вырождающемуся аристократишке…       Он не договорил. Его острый слух уловил почти неслышный скрип половицы в коридоре. Краем глаза он увидел в дверном проеме тень. Высокомерное, бледное лицо Владимира, подслушивавшего с явным любопытством. И в этот миг расчет Штрекера слился с внезапным, яростным порывом. Он резко сократил расстояние между ними и схватил Елену за плечи. Она ахнула от неожиданности, ее глаза расширились от ужаса.       — Вы… — начала она, но его губы уже нашли ее.       Это был не поцелуй. Это был акт обладания. Завоевания. Подавления. В нем не было нежности, лишь жесткая, безжалостная уверенность. Он чувствовал, как она замерла, как ее тело сначала напряглось в сопротивлении, а затем… обмякло. Ее руки, поднявшиеся, чтобы оттолкнуть, бессильно опустились, а потом и вовсе предательски обвили его шею. Штрекер, не прекращая поцелуя, медленно повернул голову. Его холодные глаза, широко распахнутые, встретились с взглядом Владимира. Взглядом, полным неподдельной ярости, изумления и… страха.       Он смотрел на Владимира, стоявшем в дверном проеме, целуя его сестру. Во взгляде Штрекера было единственное — презрение и торжество.       Елена, почувствовав его движение, отстранилась. Отдышавшись, она невольно перевела взгляд и разглядела Владимира. Алая краска стыда залила ее лицо. Она отпрянула от Штрекера, отвернулась к стене, сжимая дрожащие пальцы.       Владимир не сказал ни слова. Его лицо исказила гримаса бессильной ненависти. Он сглотнул, отступил на шаг и растворился в темноте коридора.       В наступившей густой тишине было слышно лишь тяжелое дыхание Елены и ровное, спокойное — Штрекера.       Вдруг резкий, пронзительный звук раздался, словно посреди кухни. Телефонный звонок. Настенный аппарат в коридоре залился трелью, настойчивой и требовательной. Елена, все еще вся дрожа, пошла на звонок, будто ища спасения в привычном действии. Штрекер последовал за ней. Она сняла трубку.       — Да? Дом семьи Мещерских… — ее голос звучал, как прежде.       Елена слушала секунду, и на ее лице отразилось крайнее удивление.       — Он… он здесь. Подождите, пожалуйста.       Она протянула трубку Штрекеру, смотря на него с немым вопросом.       — Это… ваш помощник, герр Дункле. Он спрашивает вас.       Штрекер, не выражая ни малейшего удивления, взял трубку. Его лицо было совершенно спокойным.       — Я слушаю, Дункле.       — Герр прокурор, добрый вечер, — раздался раболепным голосок Дункле, — у меня для Вас преинтереснейшие новости, касаемые князя Мещерского. Не могу сказать по телефону, но, уверен, Вы будете довольны.       Его взгляд, холодный и острый, скользнул по лицу Елены и чуть смягчился.       — Что там? Это подкреплено фактами или только предположения?       — О, герр прокурор, я бы не стал беспокоить, если бы не был уверен… Только факты.       — Хорошо. Завтра. В канцелярии. — и Штрекер повесил трубку.       В коридоре снова воцарилась тишина, теперь еще более зловещая от этого внезапного телефонного вторжения.       — Вы… вы дали ему наш номер?       — Разумеется, — ответил он своим ровным, металлическим голосом, поправляя французские манжеты. — Я должен быть на связи в любое время. На случай, если меня не застанут в кабинете. Это простая служебная предосторожность.       — Но… — начала она, все еще чувствуя подступающую тревогу.       — Не заставляйте Вашу матушку ждать, — мягко, но непререкаемо прервал он ее, делая шаг вперед и жестом приглашая вернуться в залу. — И не лишайте меня удовольствия отведать тот самый чай «Караван». Я уверен, он превосходен.       Он предложил ей руку. Жест был безупречно галантным, но в его основе лежал железный приказ. Весь его вид — спокойный, уверенный, решительно владеющий собой — словно говорил: ничего не произошло. Не было ни поцелуя, ни яростного взгляда Владимира, ни тревожного телефонного звонка. Есть лишь светская условность и необходимость поддерживать беседу. И Елена покорилась. Но не как покорилась бы на службе, а иначе… доверяя ему.