Глава 31. «Никому, кроме меня».

      Декабрь пришел в Дрезден не спеша, как старый, усталый чиновник, который знает, что его все равно ждут, и потому позволяет себе роскошь медленных, тяжелых шагов. Снег выпал вдруг, за одну ночь, и город преобразился: острые крыши соборов обросли белыми шапками, фонари светили сквозь падающие хлопья мягко, почти по-рождественски, и даже аскетичные стены прокурорской квартиры казались теперь не тюремными, а скорее убежищем — от ветра, от вьюги, от того огромного, голодного, измученного мира, который бился за окном.       Неделя шла своим чередом. Штрекер возвращался из канцелярии раньше — не каждый день, но все чаще. Елена встречала его у порога, и в ее глазах уже не было той настороженной покорности, которая так терзала его в первые дни их брака. Там появилось что-то новое: робкое, едва проклюнувшееся, но живое, как первые всходы на выжженной земле. Они ужинали вдвоем, при свете лампы, и молчали — но молчание это было уже не ледяной пустыней, а теплой, чуть дымной комнатой, где каждый звук, каждый вздох становился понятен без слов.       Однажды, в первых числах декабря, когда за окном кружился медленный, ленивый снег, они сидели у камина. Елена вязала — впервые в своем новом доме занялась рукоделием. Штрекер читал — нет, не бумаги, а книгу, которую она дала ему накануне: «Братья Карамазовы» в немецком переводе. Он читал медленно, вполглаза поглядывая на нее, на то, как свет падает на ее склоненную голову, на тонкие пальцы, перебирающие спицы.       — Лотэйр, — вдруг сказала она, и голос ее дрогнул.       Он поднял глаза. Она почти никогда не называла его по имени. Всегда — «герр Штрекер», всегда — почтительно, на расстоянии.       — Что ты сказала? — переспросил он, боясь поверить.       Елена покраснела — густо, до корней волос, но не отвела взгляда. Спицы замерли в ее руках.       — Я сказала: Лотэйр. Я… я хочу так Вас… тебя называть. Если ты позволишь.       В душе его поднялась такая волна нежности, что он испугался — не раздавит ли она всю эту хрупкую, только начинающуюся близость своей тяжестью. Он заставил себя улыбнуться — не той дежурной, сухой усмешкой, которой он встречал подчиненных, а настоящей, теплой, какой он не улыбался, наверное, со времен детства.       — Я позволю, — сказал он тихо. — Я очень… я очень хочу этого.       Елена перевела дыхание, будто только что совершила трудное восхождение и наконец достигла вершины. И снова опустила глаза к вязанию, но теперь в ее плечах, в ее шее, в том, как она сидела, появилась легкость, которой не ощущалось раньше.       — Ты знаешь, — заговорила она чуть погодя, и голос ее прозвучал мягко, слегка насмешливо, — Фрейя сказала мне сегодня, что никогда не видела тебя таким… спокойным.       — Фрейя порой говорит глупости, — проворчал Штрекер беззлобно.       — Она сказала это с одобрением, — улыбнулась Елена. — Это редкость для нее.       Он отложил книгу, подался вперед, положил руку на ее колено — просто так, без всякой цели, только чтобы коснуться. Она не отстранилась.       — А ты? Ты довольна?       Она подняла на него глаза — глубокие, серьезные, чуть влажные.       — Я… я начинаю привыкать. К тебе. К этому дому. К тому, что ты… что ты есть. — Елена помолчала, подбирая слова. — Знаешь, я сначала тебя боялась. Очень боялась. Твой взгляд, твой голос… ты казался мне таким холодным, таким неприступным. А теперь… теперь я вижу, что это лишь броня. И под ней — ты. Просто ты.       Штрекер не знал, что ответить. Слова, которые так легко давались ему в зале суда, здесь, в этой тихой комнате, куда-то исчезали, оставляя его беспомощным и счастливым одновременно. Он взял ее руку — холодную, с чуть шершавой от спиц кожей — и поднес к губам.       — Я не умею быть другим. Но я учусь. Ради тебя.       — Я тоже…

***

      Дни шли. Снег за окном то переставал, то начинался снова, и город одевался в белое, как невеста, которую никак не могли отвести к алтарю. Елена все чаще говорила ему «ты» — сначала робко, запинаясь, будто пробуя слово на вкус, потом все смелее. «Лотэйр, ты сегодня устал?», «Лотэйр, посмотри, какой снег», «Лотэйр, я купила эти перчатки для тебя, потому что твои старые протерлись». И каждый раз, слыша свое имя из ее уст, он чувствовал, как внутри него загорается маленький, теплый огонек.       В канцелярии он стал почти рассеян. Дункле докладывал о новых обысках, о показаниях свидетелей, о том, что барон фон Лютцов через адвокатов требует встречи с прокурором «для обсуждения взаимовыгодного соглашения». Штрекер слушал вполуха, подписывал бумаги, не глядя, и все время думал об одном.       Вечером, после ужина, Елена подошла к нему сама. Штрекер сидел в кресле, читал пятничные донесения, и вдруг почувствовал на плече легкое прикосновение. Елена стояла рядом, в своем светлом домашнем платье, и смотрела на него с той особенной, застенчивой решимостью, которая появляется у женщин в тот миг, когда они собираются сделать что-то важное.       — Лотэйр… Ты занят?       — Для тебя — нет, — ответил он, откладывая бумаги.       Елена помедлила, потом наклонилась и поцеловала его в губы — легко, едва касаясь, как целуют родных после долгой разлуки. И прежде чем он успел опомниться, она уже выпрямилась и отошла к камину, делая вид, что поправляет дрова.       — Елена, — позвал он.       Она обернулась, и в глазах ее был тот самый трепет, который он так любил и так боялся спугнуть.       — Иди сюда, — сказал он негромко.       Елена подошла. Он взял ее за руку, притянул к себе, усадил на колени. Она не сопротивлялась — только прильнула к нему, как птенец к теплой груди матери, и закрыла глаза.       — Ты становишься смелее, — сказал он, целуя ее в висок.       — Я становлюсь прежней, — ответила она шепотом.       Он обнял ее крепче и подумал о том, что еще месяц назад он не мог себе представить такого счастья — просто сидеть в кресле, обнимать свою жену, слушать, как за окном шуршит снег, и чувствовать, что время остановилось и ничего больше не нужно. Ни призраков прошлого, ни угроз будущего. Только этот миг, только она, только тепло, которое они дарят друг другу.

***

      Утро выдалось морозным, с тем особым, хрустким декабрьским снегом, который скрипит под ногами, как накрахмаленное белье. Штрекер, как всегда, ушел рано, пока Елена еще спала, оставив на подушке тот самый шарф — серый, связанный ее руками, — и короткую записку: «Не жди к обеду. Заседание затянется».       В канцелярии его ждали не только бумаги. На столе, поверх аккуратной стопки дел, лежал конверт из плотной, дорогой бумаги — без обратного адреса, но с сургучной печатью, на которой он с первого взгляда узнал герб барона фон Лютцова. Дункле, стоявший у порога с постным, испуганным лицом, доложил подобострастно:       — Герр Штрекер, это доставили час назад. Нарочный, в ливрее. Сказал — лично в руки.       — Ты его видел? — спросил Штрекер, беря конверт.       — Так точно. Старый, с седыми бакенбардами. Велел передать, что ответа не требуется.       — Ступай.       Дункле исчез, и Штрекер остался один. Он сломал печать, извлек лист — плотный, веленевый, с золотым обрезом. Письмо было написано каллиграфическим почерком, без единой помарки:       «Герру прокурору Штрекеру.       Ваше упорство в деле Штеффенса начинает утомлять. Вы умный человек и должны понимать, что война требует единства, а не раздоров. Некоторые дела лучше оставить в прошлом — ради блага тех, кто еще жив, и ради Вашего собственного блага.       У Вас молодая жена, герр Штрекер. Берегите ее. Дрезден — город опасный. Всякое случается: и несчастные случаи, и хулиганы на темных улицах. Не подвергайте ее риску из-за принципов, которые никому не нужны.       Подумайте. У Вас есть время до конца недели.       Без подписи».       Штрекер перечитал письмо дважды, трижды. Лицо его оставалось спокойным — даже слишком спокойным, как у человека, который давно ждал этого удара и теперь только констатирует факт. Внутри же поднималась волна холодной, сосредоточенной ярости, но он подавил ее привычным усилием воли.       Угрожают, — подумал он. — Значит, боятся. Боятся настолько, что готовы переступить последнюю черту. Это хорошо. Значит — я на верном пути.       Он сжег письмо в печке-«голландке», глядя, как бумага корчится, чернеет, превращается в пепел. После позвал Дункле. Тот появился тотчас же.       — С сегодняшнего дня за квартирой на Тиргартенштрассе устанавливается негласное наблюдение. Два человека, надежных. Передай, чтобы не мозолили глаза, но и не упускали никого. Если кто-то посторонний приблизится — немедленно докладывать мне. Понял?       — Так точно, герр Штрекер. — Дункле замялся. — А герр фон Лютцов? Если он…       — О нем не беспокойся. С ним я сам разберусь.       Оставшись один, Штрекер подошел к окну. За стеклом, на фоне серого декабрьского неба, кружились редкие снежинки. Он думал о том, что сказал ему министр юстиции — барон фон Эппендорф, старый, больной, но все еще опасный. «Вы раскачиваете лодку, Штрекер». Тогда он ответил холодно, почти дерзко. Но сейчас, когда угроза пришла не ему, а Елене, он понял всю тяжесть своего положения. Закон — на его стороне. Но закон пишут люди. А люди, те, что сидят в министерских креслах, уже сделали свой выбор. Не в его пользу.       Поддержки ждать не от кого, — подвел он итог своим мыслям. — Только я сам. И она.

***

      Домой он вернулся поздно, когда снегопад усилился и улицы опустели. Фрейя открыла дверь, бесшумно приняла пальто, и он прошел в залу, где горела лампа под зеленым абажуром и потрескивали дрова в камине. Елена сидела в кресле, с книгой на коленях — Рильке, все тот же томик, который она теперь не выпускала из рук. Увидев его, она отложила книгу, встала.       — Ты поздно, — сказала она, и в голосе ее не слышалось упрека, только тихая тревога. — Заседание затянулось?       Штрекер подошел, поцеловал ее руку — холодную, чуть пахнущую бумагой.       — Да. Адвокаты оказались настойчивые. Свидетели. Всё, как всегда.       Она посмотрела на него внимательно, тем особенным взглядом, который он уже научился бояться — потому что этот взгляд видел слишком много.       — Ты чем-то озабочен, Лотэйр. Я чувствую.       — Устал, — ответил он, садясь в кресло напротив. — Сейчас декабрь, темнеет рано. А работы — невпроворот.       Елена не отвела глаз. Подошла ближе, села на пуф у его ног, положила голову ему на колено. Он провел рукой по ее волосам — мягким, шелковистым, пахнущим мылом.       — Ты можешь мне сказать, — прошептала она. — Что бы ни случилось. Я не ребенок.       Знаю, — подумал он. — Знаю, что не ребенок. Именно поэтому я и не могу тебе сказать. Потому что если ты узнаешь, что тебе угрожают, ты испугаешься. А если испугаешься — перестанешь быть той, кто дает мне силы.       Он наклонился, поцеловал ее в макушку.       — Ничего страшного, Елена. Всего лишь работа. У некоторых людей, с которыми мне приходится иметь дело, очень грязные руки. И они не любят, когда их моют. Но они не опаснее тех, кого я ловил раньше. — Он помолчал, поглаживая ее по плечу. — Обещаю, все будет хорошо. Не переживай, прошу тебя…       Елена подняла голову, посмотрела ему в глаза. В ее взгляде было доверие — то самое, которого он добивался так долго и так трудно. Но в глубине, на самом дне, мелькнуло что-то еще — сомнение.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Я не буду волноваться.       Он поцеловал ее — в губы, легко, почти целомудренно — и почувствовал, как она прильнула к нему, доверчивая и теплая. Но в этом прикосновении ему почудилось что-то новое — не только нежность, но и вопрос, затаенный, невысказанный.       Она не верит мне до конца, — понял он. — И правильно делает. Потому что я лгу. Лгу ей в глаза, целую ее руки и лгу. Но что мне остается? Сказать правду? «Елена, эти люди хотят убить тебя, если я не остановлюсь». И что тогда? Она будет жить в страхе. А страх — плохой советчик.       Он взял ее за руку, помог подняться.       — Поздно. Иди спать. Я приду скоро, только бумаги разберу.       Она кивнула, поцеловала его в щеку — легко, по-домашнему — и ушла в спальню. Он смотрел ей вслед, на ее легкую походку, на покачивание юбок, и думал о том, как хрупко это счастье. Как легко его разрушить одним неосторожным словом, одним промахом, одной пулей, выпущенной из темноты.       Штрекер подошел к столу, открыл сейф, достал «Брумхендл» — старый, проверенный, из тех, что не подводят. Проверил обойму. Положил обратно.       — Я не позволю, — прошептал он в пустоту. — Никому. Никогда.       В спальне горел ночник. Елена лежала с закрытыми глазами, но он знал — она не спит. Он разделся, лег рядом, обнял ее. Она прижалась к нему, вздохнула — и в этом вздохе было облегчение от того, что он рядом, и горечь от того, что он что-то скрывает.       — Лотэйр, — прошептала она в темноту.       — Что?       — Ничего. Просто… я рада, что ты дома.       Он поцеловал ее в затылок, прижал крепче.       — Я тоже рад.       И они лежали так, в тишине, в полумраке, прислушиваясь к дыханию друг друга, к потрескиванию углей в печи, к далекому гулу города, который не спал, который готовился к Рождеству, к войне, к новым жертвам. А между ними, в этой декабрьской ночи, висела невысказанная правда — тяжелая, колючая, как проволока.       Елена знала, что он не говорит всего. Штрекер знал, что она знает. Но они молчали. Потому что порой молчание — единственное, что остается, когда слова могут разрушить все.

***

      Стоял полдень, серый и вязкий, когда солнце, если оно и было, пряталось за тяжелыми тучами, и город казался высеченным из одного куска мрамора. Елена осталась дома одна. Штрекер ушел в канцелярию еще затемно, поцеловав ее в лоб и наказав Фрейе подать кофе попозже — дать молодой фрау Штрекер выспаться. Фрейя, верная своему обыкновению, сновала по квартире бесшумно, как тень, и только изредка позвякивала посудой на кухне.       Елена сидела в зале у окна. Она любила это место — отсюда был виден кусочек Тиргартенштрассе, заснеженные липы, редкие прохожие, кутающиеся в воротники. Она перечитывала Рильке — те самые стихи, которые Штрекер подарил ей, и находила в каждой строчке что-то новое, созвучное ее теперешнему состоянию. «Denn mein Geheimnis ist, dass ich dich liebe» — «Ибо тайна моя в том, что я люблю тебя».       Однако в дверь позвонили — резко, требовательно, не как обычно, когда приходили посыльные или редкие гости. Фрейя, вытирая руки о передник, прошла в прихожую, отворила. Елена слышала, как скрипнула дверь, как повисла тишина, а затем голос Фрейи — удивленный, даже встревоженный:       — Никого, фрау Штрекер. Только… это лежало на коврике.       Она вернулась с конвертом — простым, без марок, без обратного адреса, сложенным пополам и чуть примятым, будто его торопливо скомкали, а потом разгладили. Елена взяла его, развернула. На листке бумаги, исписанном неровным, словно нарочно искаженным почерком, было выведено:       «Фрау Штрекер. Ваш муж — убийца. Спросите его про Африку, про колодец, про стариков и детей, которых он заживо похоронил. Он такой же, как те, кого он сейчас судит. Если он не закроет дело Штеффенса, Вы заплатите за его упрямство. Вам есть что терять. Подумайте об этом».       Елена перечитала трижды. Сначала в глазах потемнело, сердце забилось где-то в горле, и руки задрожали так, что листок затрепетал, как подстреленная птица. Она почувствовала, как холодок страха пробежал по спине, как сжался желудок, и на мгновение ей захотелось закричать, позвать Фрейю, прижаться к стене, чтобы кто-то защитил, объяснил, сказал, что это ошибка.       Но она не закричала.       Елена сидела, стиснув листок в пальцах, и смотрела на него, пока буквы не начали расплываться. Потом медленно сделала глубокий вдох — так, как учила себя когда-то в детстве, когда прислушивалась к шагам за дверью, и гадала: Марина или Владимир?       Она сложила листок, положила на столик, накрыла ладонью, будто защищая от чужих глаз. Фрейя стояла в дверях с испуганным лицом.       — Фрау Штрекер, что-то случилось? Может, послать за герром Штрекером?       — Не надо, — ответила Елена, и голос ее прозвучал ровно, даже слишком ровно. — Ничего страшного. Пустая бумажка. Наверное, мальчишки балуются.       Фрейя не поверила, это было написано на ее лице. Но она молча кивнула и ушла на кухню, оставив Елену одну с ее страхом, с ее решением и с этим клочком бумаги, который жег ладонь сквозь тонкую ткань.

***

      Штрекер вернулся в седьмом часу, когда за окнами уже сгущались декабрьские сумерки. Он прошел в залу, и с порога увидел Елену — она сидела в кресле у камина, прямая, как статуя, и смотрела на огонь. На столике рядом лежал сложенный листок. Огонь в камине почти угас, и в комнате стало прохладно — Фрейя, видимо, забыла подбросить дров.       — Елена? — позвал он, и в голосе его прозвучала тревога, которую он не мог скрыть.       Она повернулась к нему. Лицо ее было бледно, но спокойно — даже слишком спокойно, как у человека, который принял решение и теперь ждет.       — Здравствуй, Лотэйр, — сказала она тихо. — Раздевайся и проходи. Я желаю говорить.       Он снял пальто, передал подоспевшей Фреййе, прошел, сел в кресло напротив. Взгляд его упал на листок, и он понял — все. Та угроза, которую он сжег утром в печке, пришла сюда, в его дом, коснулась ее.       — Что это? — спросил он, хотя уже знал ответ.       — Прочитай, — ответила Елена, протягивая листок. — И объясни, что происходит. Я хочу знать правду. Всю правду, какую ты можешь мне сказать.       Штрекер взял листок, пробежал глазами. Лицо его стало жестким, глаза сузились, и на скулах заходили желваки. Но он промолчал, только сжал бумагу в кулаке, потом разжал, положил обратно на столик.       — Елена, — начал он, и голос его был глух, — я… я не хотел, чтобы это дошло и до тебя. Я думал, что успею…       — Успеешь что? Защитить меня? Или спрятать правду? — Она смотрела на него прямо, без страха, без упрека. — Я не ребенок, Лотэйр. Я видела смерть, я видела, как люди предают друг друга. Я не боюсь бумажек. Я боюсь одного — что ты будешь молчать, а я буду гадать.       Он помолчал, глядя на огонь в камине — тот почти погас, остались только красные угли. После пододвинул свое кресло ближе, взял ее руки в свои — холодные, чуть дрожащие, но не от страха, а от волнения, которое она сдерживала.       — Хорошо. Я расскажу. Все, что смогу…       И он начал рассказывать. Об именах — Лютцов, Меркель, Розенталь — людях, которые жертвуют на лазареты, которые дружат с министрами, которые считают себя неприкасаемыми. О том, как они давят через министерство, как угрожали ему лично, как намекали на его прошлое. И о том, что он не сдастся — даже если его уволят, даже если самого заточат за решетку, даже если…       — …даже если убьют, — закончила за него Елена, и в голосе прозвучала только тихая, горькая решимость. — Ты это хотел сказать?       Штрекер поднял на нее глаза — усталые, обведенные тенями, но твердые.       — Да. Даже если убьют. Потому что если я отступлю сейчас — стану таким же, как они. Тогда я действительно буду убийцей. Не по приказу, а по трусости.       Она смотрела на него, и в ее глазах, вместо страха, который он ожидал увидеть, загоралось что-то иное — тепло, уважение, может быть, даже восхищение. Она положила свою ладонь поверх его, сжала пальцы.       — Тогда я с тобой, — сказала она просто. — Ты борешься за правду — и я с тобой. Что бы ни случилось.       Штрекер хотел что-то сказать, но голос перехватило. Он только кивнул, прижал ее руку к губам и долго не отпускал, чувствуя, как ее тепло разгоняет холод, который скопился в нем за этот долгий, полный угроз день.       — Елена, — сказал он наконец, поднимая голову и глядя ей прямо в глаза, — я должен тебя предупредить. Эти люди… они не остановятся. Они будут лгать. Будут клеветать на меня. Могут рассказывать ужасные вещи — про мое прошлое, про то, чего я не совершал или что совершил, но теперь… — он запнулся, подбирая слова, — но теперь я уже не тот человек. Я хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни услышала, с чьих бы уст это ни прозвучало — не верь никому, кроме меня. Никому, Елена. Даже если это будет звучать правдоподобно. Даже если будут свидетели. Приходи ко мне, спрашивай. Я отвечу. Обещаешь?       Она слушала, не перебивая. В камине догорали угли, и их красноватый свет падал на ее лицо, делая его то молодым, почти девичьим, то вдруг взрослым, умудренным какой-то древней, неженской мудростью.       — Обещаю, — сказала она тихо. — Я верю тебе. Потому что ты — мой муж. Потому что ты — хороший человек, Лотэйр. А хорошие люди не совершают того, в чем их обвиняют враги. Я знаю это.       Он хотел возразить — сказать ей, что он не хороший, что он совершал поступки, о которых не может говорить, что она не знает всей правды. Но слова застряли в горле. Потому что сейчас, в этот момент, она смотрела на него с такой верой, с таким доверием, что разрушать эту веру было бы предательством.       — Спасибо, — сказал он только. — Спасибо тебе.       Елена поднялась, подошла к камину, подбросила дров — два полена, которые Фрейя заранее сложила в корзину. Пламя вспыхнуло, загудело, и комната наполнилась теплом и светом.       — Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я думаю, что зло потому и зло, что оно боится света. Как эти люди — они могут угрожать, они могут запугивать, однако они не могут выйти на свет и сказать: «Да, мы это сделали». Они прячутся. А ты нет. Ты идешь в суд, ты смотришь в глаза, ты называешь вещи своими именами. И это страшит их больше, чем любая пуля.       Штрекер подошел к ней сзади, обнял, прижался щекой к ее волосам.       — Ты удивительная, — прошептал он. — Я даже не знал…       Они стояли так, прижавшись друг к другу, глядя на огонь, и за окном, за заснеженными улицами, за тишиной декабрьского Дрездена, кто-то — может быть, тот самый посыльный с бакенбардами, а может, сам Валуа — ждал, смотрел, строил новые козни. Но здесь, в этой комнате, они были вдвоем. И этого было достаточно, чтобы не бояться.       А утром Штрекер, уходя в канцелярию, поцеловал ее долгим, крепким поцелуем, прижал к себе и сказал:       — Помни: никому, кроме меня.       — Помню, — ответила она. — Будь осторожен.       Он кивнул и вышел в снежное утро, а она осталась у окна, провожая его взглядом, и держала в руке тот самый листок — теперь уже бесполезный, потому что она знала правду и выбрала свою сторону. И никакие письма, никакие угрозы, никакие тени прошлого не могли поколебать этого выбора.       Елена скомкала бумагу и бросила ее в огонь. И смотрела, как она горит, чернеет, рассыпается в пепел. Вместе с ложью, вместе со страхом.

***

      Следующий день выдался серым и мягким, когда снег не падает, но лежит на всем — на крышах, на ветвях, на плечах прохожих — пушистым, тяжелым покрывалом. Елена шла по Кенигштрассе в сторону старой книжной лавки, которую открывала для себя намедни — маленькое, тесное заведение у самого моста, где пахло пылью веков и типографской краской, где можно было найти редкие издания на русском, и где хозяин, старый эльзасец с желтыми пальцами, не задавал лишних вопросов. Она любила это место — оно напоминало ей Петербург, другую жизнь, другую себя, ту княжну, которая гуляла по Невскому, не зная, что скоро все рухнет.       Она шла не спеша, кутаясь в соболью горжетку — подарок Штрекера, который он сделал как-то неловко, смущаясь, будто дарил не меха, а признание в любви. Мысли ее были заняты им, Лотэйром, его вчерашней исповедью, тем, как он сжимал ее руки, как просил не верить никому, кроме него. И она верила ему. Верила всем сердцем, всей той детской, нетронутой верой, которая еще теплилась в ней, несмотря на пережитые лишения.       На углу, где Кенигштрассе пересекалась с Мюнцгассе, ее окликнул голос — вежливый, вкрадчивый, с легким французским акцентом, который резанул по ушам, как фальшивая нота в тихой мелодии.       — Фрау Штрекер… простите, что беспокою. Не уделите ли Вы мне минуту?       Она обернулась. Перед ней стоял молодой мужчина, невысокий, худощавый, в скромном, но опрятном пальто темно-синего цвета, с аккуратно завязанным шарфом. Он был чисто выбрит, и его лицо, бледное, с тонкими чертами, носило отпечаток усталости и какой-то затаенной печали. Глаза — живые, умные — смотрели на нее с любопытством и легкой грустью. В руке он держал кожаную папку, потертую, но все еще добротную.       — Месье Валуа, — сказала Елена, и голос ее прозвучал спокойно, без удивления. Она узнала его сразу — по тому особенному, экивоками и намеками, разговору у ателье. — Вы все еще в Дрездене?       Он слегка поклонился, с легким изяществом, которое нечасто встретишь в этой стране.       — О, я человек перелетный, фрау Штрекер. Сегодня здесь, завтра… впрочем, зачем о грустном? — Он улыбнулся — открыто, почти по-дружески, но Елена чувствовала в этой улыбке что-то осторожное, выжидающее. — Как Ваше здоровье? Как супруг? Я слышал, он занят делом большой важности. Это вызывает уважение, даже восхищение.       Елена не ответила на любезность. Она смотрела на него прямо, без страха, но и без враждебности — как смотрят на человека, который однажды уже показал свое лицо, и теперь уже нельзя делать вид, что ты его не узнала.       — Вы хотели мне что-то сказать, месье? — спросила она. — Или только поздороваться?       Валуа приподнял бровь — похоже, он не ожидал такой прямоты. Он помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил, выбирая слова:       — Я, видите ли, фрау Штрекер, наблюдатель по натуре. Я смотрю на людей, на их поступки, на то, как они меняются. Ваш супруг… герр Штрекер… сейчас борется за справедливость. Он разоблачает зло, насилие, жестокость. И это прекрасно. Это делает честь ему и его ведомству. Но… — Валуа сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сострадание, — но я не могу не думать о том, что он сам, когда-то, в другой жизни, вершил такое же зло. Так ли имеет право палач судить палачей?       Елена слушала, не перебивая. Лицо ее оставалось бесстрастным, только глаза — эти глубокие, русские глаза — чуть сузились, и в них зажглись опасные искры.       — Вы говорите загадками, месье, — сказала она холодно. — Если у Вас есть что сказать — говорите прямо. Если же Вы пришли развлекать меня двусмысленностями, то я, право, не в том расположении духа.       Валуа вздохнул, поправил шарф, оглянулся по сторонам — улица была почти пуста, только старуха в платке брела куда-то по своим делам, да дворник сгребал снег у порога аптеки.       — Хорошо, — сказал он тихо, с внезапной серьезностью. — Я скажу прямо. В конце одна тысяча девятьсот пятого года, в Африке, когда восстание нама уже было подавлено, отряд под командованием Вашего мужа окружил группу беженцев — стариков, женщин, детей, укрывшихся у высохшего колодца. Среди них был немецкий миссионер, пытавшийся спасти этих людей. Ваш супруг… он не расстрелял их. Он поступил иначе, еще страшнее. Он приказал забросать колодец гранатами и завалить его. Люди остались без воды, без убежища, посреди пустыни. Они умирали днями — от жажды, от жары, от ран. Я видел это своими глазами, фрау Штрекер. Я был там. У меня была карта, зарисовки, пометки. Ваш муж приказал изъять их, когда меня задержали по ложному обвинению в шпионаже. Доказательств у меня нет. Но правда — она осталась здесь, — он коснулся пальцем своей груди, — и здесь, — он коснулся виска.       Он замолчал, смотря на нее. В его взгляде не было торжества — была только усталая, горькая правда, которую он, казалось, носил в себе долгие годы. Елена слушала, и сердце ее колотилось где-то у горла, но лицо оставалось спокойным. Она думала о Штрекере — об его тяжелых руках, об осторожных поцелуях, о том, как он смотрит на нее, когда думает, что она не видит. О том, как он подарил ей Рильке. О том, как он сказал: «Не верь никому, кроме меня».       — Месье Валуа, — заговорила она, и голос ее звенел, как натянутая струна, — Вы, верно, считаете меня наивной девочкой, которую можно испугать страшной сказкой? Вы говорите о зле, о жестокости, о палачах и жертвах. Но кто дал Вам право судить? Вы, который приходит к женщине на улице и рассказывает ей ужасы про ее мужа, не имея ни единого доказательства? Вы, который, возможно, сам подкуплен теми, кто хочет остановить его? Вы знаете, месье, я видела настоящих палачей. Я видела людей, которые насиловали девушек и закапывали их в лесу. Я видела княжну Бельскую — вернее, то, что от нее осталось. И знаете, что мне сказали тогда? Что эти люди — уважаемые господа, благотворители, опора государства. А тот, кто хочет их разоблачить, — враг и клеветник.       Она перевела дух, и голос ее стал еще тверже:       — Мой муж сейчас борется с этими людьми. И тут появляетесь Вы с Вашей африканской историей. Весьма кстати, не правда ли? Особенно для тех, кто хочет отвлечь внимание, опорочить свидетеля, заставить его замолчать. Вы — марионетка, месье. Или наивный дурак, который позволил себя использовать. Я не верю ни одному Вашему слову.       Валуа стоял, бледный, ошеломленный. Он смотрел на нее — на эту хрупкую женщину в собольей горжетке и шерстяном пальто, на ее горящие глаза, на ее сжатые губы — и чувствовал, как его привычная уверенность трещит, как сухой лед.       — Фрау Штрекер, — сказал он, и в голосе его впервые прозвучала растерянность, — клянусь Вам, я не марионетка. Я не получал денег. Я лишь… я не мог молчать. То, что я видел в пустыне…       — Вы видели, — перебила она холодно. — Вы говорите, что видели. Но Вы не видели, как мой муж спас меня, когда меня хотели продать. Вы не видели, как он защитил несчастную жертву этих господ. Вы не видели, как его мучают кошмары по ночам. Может быть, он совершал ошибки. Может быть, у него есть вина. Но он искупает ее каждый день. А Вы, месье, что сделали? Вы подошли ко мне на улице и попытались разрушить мой брак страшной сказкой. Кто после этого палач?       Валуа молчал. Он смотрел на нее — на ее гордо поднятую голову, на ее ясные, чистые глаза — и вдруг почувствовал себя мелким, ничтожным. Он принес ей правду, самую что ни на есть правду — и она отшвырнула ее, как грязную тряпку. И в этом отвержении ощущалась такая сила, такая вера, что он сам на мгновение усомнился в своем знании.       — Вы… — выговорил он наконец. — Я не ожидал…       — Вы не ожидали, что я буду защищать своего мужа? — Елена усмехнулась, и в этой усмешке не было злости, только печаль. — Вы плохо знаете русских женщин, месье. Мы умеем ждать, верить и прощать. Даже тех, кто, может быть, не заслужил. А теперь — простите, у меня дела. Всего доброго.       Она повернулась и пошла дальше по Кенигштрассе, мимо старой аптеки с зеленым фонарем, мимо заснеженных витрин, мимо редких прохожих. Елена шла, не оборачиваясь, и на душе у нее было тяжело — не от того, что услышала, а от того, что почувствовала: в словах Валуа была правда. Не вся, может быть, искаженная, но правда. Она это поняла — не умом, а тем особенным, женским чутьем, которое редко обманывает.       «Но я обещала, — сказала она себе. — Я обещала верить только ему. И я буду верить. Потому что если я не буду верить — мы оба погибнем».

***

      Вечер опустился на Дрезден рано, как и положено в декабре. Штрекер вернулся домой, когда за окнами уже совсем стемнело, и только редкие фонари разгоняли тьму на Тиргартенштрассе. Фрейя открыла дверь, приняла пальто, и он прошел в залу, где горела лампа под зеленым абажуром и потрескивали дрова в камине. Елена сидела в кресле, прямая, с книгой на коленях, но он сразу понял — она не читала. Она ждала.       — Ты сегодня рано, — сказала Елена, и голос ее прозвучал ровно, почти буднично, но что-то в этом спокойствии заставило его насторожиться.       — Дела позволили, — ответил он, садясь напротив. — Как прошел день?       Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом закрыла книгу, положила на столик и подняла на него глаза — ясные, спокойные, но с какой-то затаенной глубиной, которую он не мог прочитать.       — Я встретила сегодня на Кенигштрассе того человека. Валуа.       Штрекер замер. Словно ледяная рука сжала его сердце и принялась медленно, методично выжимать из него кровь. Он не изменился в лице — годы службы приучили его не показывать слабости, — но внутри все оборвалось. Валуа. Опять. И без меня. Наедине с ней. Что он сказал? Что она подумала? Как она теперь посмотрит на меня?       Он заставил себя дышать ровно, не выдать волнения.       — Да? И что же он сказал?       Елена смотрела на него пристально, словно пыталась заглянуть в самую глубину его души, туда, где прятались все тайны, все страхи, все те призраки, которые мучили его по ночам.       — Он рассказал про Африку, — сказала она тихо. — Про колодец. Про людей, которых… которые погибли. Про миссионера. Про то, что ты отдал приказ.       Штрекер почувствовал, как комната поплыла перед глазами, как стены сдвинулись, сдавили его. Он знал, что этот день настанет, знал, что правда, как бы глубоко он ее ни зарыл, когда-нибудь выползет на свет. Но теперь, когда это случилось, когда она — его Елена — произнесла эти слова, мир рухнул. Он не мог говорить. Он только смотрел на нее, боясь увидеть в ее глазах ужас, отвращение, брезгливость.       — Елена… — начал он, и голос его сорвался. — Я…       — Не надо, — перебила она мягко. — Дай мне договорить.       Она встала, подошла к камину, встала спиной к нему, глядя на огонь. Пламя плясало, бросало красноватые отсветы на ее волосы, на плечи, на белый воротник платья. Он смотрел на ее затылок, на тонкую линию шеи, и чувствовал, как в груди разрастается пустота — та самая, которую он знал еще по пустыне, когда смотрел на засыпанный колодец и думал о том, что обратной дороги нет.       — Валуа говорил долго, — продолжала Елена, не оборачиваясь. — Очень подробно. Со всеми деталями. Я слушала. А после я ответила, что это ложь. Что это выдумки таких же, как Штеффенс, которые подкупают продажных журналистов, чтобы они писали гнусности. Что я не верю ни единому его слову.       Штрекер не верил своим ушам. Он смотрел на нее, и сердце его — только что сжатое ледяными тисками — начало медленно оттаивать. Она не поверила. Он хотел встать, подойти, обнять, но ноги не слушались. Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и боялся пошевелиться, боялся, что это сон, что сейчас она обернется и скажет: «Я потешаюсь над тобой, я все знаю, ты чудовище».       — Елена, — выдохнул он. — Ты… ты так ответила?..       Она обернулась. Лицо ее было бледно, но спокойно, и в глазах — в этих глубоких, бездонных глазах — он увидел не жалость, не ужас, а ту самую веру, которую он просил у нее, о которой молил, на которую надеялся.       — Да, — сказала она просто. — Ты предупреждал меня, что будут клеветать. Что будут придумывать небылицы. И вот, они пришли. Но я помню свое обещание: я верю только тебе. Только тебе, Лотэйр.       Штрекер встал. Ноги дрожали, но он заставил себя подойти к ней, взять ее руки в свои — холодные, чуть подрагивающие. И только тогда, когда он почувствовал тепло ее пальцев, когда она не отстранилась, не отняла рук, — только тогда он понял, что спасен. Что Елена выбрала его. Не правду, не факты, не призраков прошлого, а его — живого, виноватого, сомневающегося, но теперь уже совсем ее.       — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала, — прошептал он, прижимая ее руки к губам. — Ты спасла меня. Снова.       Она улыбнулась — печально, но светло.       — Мы друг друга спасаем. Так должно быть.       Он обнял ее, прижал к себе, спрятал лицо в ее волосах. И стоял так долго, бесконечно долго, чувствуя, как уходит напряжение, как отпускает страх, как возвращается дыхание. За окном падал снег, в камине догорали дрова, и где-то в городе, в этот самый миг, может быть, бродил Валуа, проклиная свою неудачу, или Лютцов, заказывающий угрозу, или Дункле, прячущий глаза от начальника. Но здесь, в этом доме, в этих объятиях, была только они двое — и то хрупкое, драгоценное доверие, которое выдержало первое испытание.       — Лотэйр, — сказала Елена, уткнувшись ему в плечо. — Я не знаю, что там было на самом деле. В Африке. Я не хочу знать. Пока не хочу. Но я знаю одно: тот человек, который сейчас стоит передо мной, который борется за справедливость, который не спит ночами, переживая за несчастную Катю, который подарил мне Рильке и учится быть мужем, — этот человек не чудовище. А все остальное… остальное — не мое дело.       Он сжал ее крепче, не находя слов. И впервые за много лет — с той самой пустыни, с того проклятого колодца — он почувствовал, что, может быть, есть для него прощение. Не от закона, не от людей, не от Бога. А от нее. И этого было достаточно.       — Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо тебе.       — Не благодари, — ответила она тихо. — Лучше будь. Со мной. Здесь.       Они стояли так, пока огонь в камине не погас совсем, и только угли слабо тлели, бросая последние отблески на их сплетенные тени. А за окном все шел снег — белый, чистый, равнодушный, укрывая своей пеленой и следы на улицах, и следы на душах, и ту черную, страшную правду, которая сегодня не вошла в этот дом.