Настало время платить по счетам

Игла впрыскивает в физраствор морфин регулярно, следуя чёткому графику и никогда не задерживаясь из-за обеденного перерыва. Палату, стены которой видели слишком много, каждый год белят, замуровывая под новыми слоями красок оседающую на них смерть. Она летает как пыль. Ее не видно. Но зайдя внутрь светлого и милого на первый взгляд помещения с весёлыми мандариновыми жалюзями и цветами на подоконнике, запах чувствуется сразу. Здесь на полке лежат книги, на которые тоже оседает пыль, потому что уже давно их некому читать. Мальчика, принёсшего их сюда, больше не интересует как устроены языки программирования и гаджеты изнутри. Сейчас нет. Сначала он читал их маме вслух, но в последнее время она очень часто спит и выглядит бледной. Ее волосы выпали, а голова перевязана тёплым платком. Медсестра в белых резиновых перчатках приходит каждые несколько часов вколоть той какие-то лекарства и помочь перевернуться на бок, но мама этого не любит. Ее лицо искажает перекошенная линия выцветших губ, и она сильно хрипит. Больше не ест сама — пальцы потеряли чувствительность, и не подбадривает сына. На это нет сил. Навещающий ее врач не обращает на мальчика никакого внимания, хотя тот каждый раз смотрит на него с надеждой и ловит ушами бурчание старика под нос. После просьбы матери мальчик выходит в коридор, сжимая от раздражения зубы. Он тоже вымучен. Спит в неудобном кресле, терпит сюсюкающихся с ним медсестёр, пропускает школу, а мама все не поправляется. Она разве совсем не переживает за здоровье сына? Врач тихо подходит со спины, когда мальчик рассматривает панель управления автомата со сладостями, придумывая как можно незаметно потренироваться его взламывать ради бесплатных вкусняшек. Пожилой мужчина кидает пару монеток в прорезь и покупает ему шоколадный батончик, приглашая вернуться в палату. — Дасом, подойдёшь ко мне, пожалуйста? — Ее голос сильно изменился, стал водянистым. Как и внешний вид, вблизи это особенно заметно. Раньше мама носила красивые платья и ухаживала за собой. Ему никогда не было стыдно, когда школьный психотерапевт приглашал женщину поговорить о чем-то, чего ему не разглашали. Но сейчас мальчику пришлось перебороть себя, чтоб коснуться ее перевёрнутой ладошки, будто превращавшейся в рыбу без чешуи, на которой сквозь кожу просвечивают фиолетовые вены и кости. — Мам, когда мы вернёмся домой? Ты говорила, что все скоро наладится. — Уголок ее губ дёргается, и лицо с огромными мешками на веках перекашивается словно в фильме ужасов. Белки ее глаз оплетает паутинка вздувшихся капилляров, и они начинают блестеть от соленой влаги. — Дасом... — Когда домой? — Более настойчиво повторяет мальчик, все не унимаясь. Внутри закипает что-то нехорошее, будто скручивающее его изнутри как половую тряпку, из которой выжимают мутную воду. — Прости, я не могу коснуться твоей макушки, но мне бы очень хотелось сейчас погладить тебя по волосам. Знаю, ты этого никогда не любил... — Она зажмуривается, делая несколько глубоких вдохов и продолжает, — я тебе должна кое-что сказать... — Нет. — Дасом, это важно. Ты должен выслушать. — Нет, ты не можешь мне ничего сказать. Тебе пора спать. — Отдёргивая руку как от огня, он косится на врача, который стоит в углу как идиотская уродливая статуя. — Ну же, дайте ей снотворного, чтоб она выспалась. Дасом ненавидит этого. Когда все вокруг смотрят с сожалением, ехидством, как на таракана, которого вот-вот раздавят. Смотрят словно на какого-то прокажённого в язвах. Засунуть бы им их притворство через глотки вместо шоколадного батончика, потому что никто на свете не понимает, что на самом деле он чувствует. — Милый, пожалуйста... — Почему даже ты меня не понимаешь, мама? — Иногда нам приходится расставаться с теми, кого мы очень любим... — Замолчи, замолчи, замолчи. Ему хочется закрыть ей рот подушкой или зажать себе уши и вопить будто его мучают, но только чтобы не слушать этот бред. Заткнись же, у тебя совсем крыша от наркотиков поехала. — Ты ведь знаешь, что я очень сильно тебя люблю, да? Я должна буду уйти, Дасом. Пожалуйста, прости меня, если когда-нибудь сможешь. Ты самый чудесный мальчик на свете, тебе обязательно помнить это. Мы сами выбираем, кем нам быть... Почему-то они будто оказываются в пещере с холодными сталактитами, где тишина оглушает, капает вода, и из ушей начинают вытекать сгустки мозга с кровью, а ее голос с подступившими к горлу слезами доносится изнутри самого Дасома. Мама скрывает дрожь очень плохо. — Меня не будет рядом, но рядом с тобой всегда будет моя любовь. Ты никогда не будешь одинок... Правильный ребенок упал бы на колени у ее кушетки, сжимал бы простыни в кулаках, чтобы попытаться ухватить тлеющую жизнь, ускользающую будто ее и не существовало. Может, пытался бы разжалобить судьбу, что плюет ядом людям в души, никчёмными рыданиями. Но если сравнивать текущие из глаз слезы, как водопады промачивающие больничное постельное белье, и шторм, то второе определённо более точно описывает образовывающийся внутри разлом на дне, из которого как лава извергается ярость, а в зрачках темнеют чёрные беспощадные волны. Как она могла бросить его? Все клятвы о том, что ее руки всегда будут рядом, чтоб приклеить ему пластырь на колено, что ее внимание не покинет его, чтобы послушать как мальчик читает о микросхемах и материнских платах или чтобы накормить вкусным ужином, — все это ложь. Врали врачи и с улыбкой угощали его юмил-гвой с медом, пытаясь откупиться за двуличность. Жалкие. Бессильные перед последним издыханием. Нарциссичные и бездушные твари. Нож в спину, который в еще несформировавшемся внутреннем мире углубляет тот мрак, что был заложен Богом или Дьяволом, но похороненный под влиянием нежности. И как чёрные петунии он пробивается, расцветает в сердце как нечто опасное с ядовитыми шипами, в которых вырабатывается высококонцентрированная отрава. Течёт по венам как гниль, обжигает внутренности. — Метастазы распространились на соседние кости. Я боюсь, химиотерапия здесь бесполезна. — Выдыхает онколог, устало вытирая очки. — Значит, я умру? — Не эта мысль пугает ее, по ту сторону всех нас ждет избавление и мир, в котором нет боли или же кромешная пустота, в которой уже не о чем сожалеть. — Но Дасом... У нас больше никого нет... Я ему нужна, я должна помочь ему найти себя... — Мне очень жаль, государство о нем позаботится. Вы очень сильная, не вините себя в случившемся. Я назначу еще морфия. — Позовите его. Нам нужно поговорить. — Доктор кивает, выходя в коридор, а женщина умирает от страшной боли, жгущей от мозга костей и в каждой клеточке тела. Нужно постараться улыбнуться, чтобы ее Дасом смог справиться, и чтобы попытаться навеки запечатать его демонов. Потому что после её смерти сдерживать их будет некому.

៚☨

В такие моменты фальшивая версия Джун-Ёнга, которую нацепил на себя юноша, гуляла по лезвию ножа на пограничье с неконтролируемым сумасшествием. Истязание пустых оболочек, простой шелухи, не могло приносить того же удовольствия, что изученная вдоль и поперек личность, которой можно самолично давить на самые уязвимые места, вытягивая стоны. Личность Мунбёль была самоотверженной, дерзкой, приносящей лучшие будоражащие оргазмы внутри грудной клетки, которые переворачивали все вверх дном. Для их стимуляции хватало лишь помять ее мягкий мозг, дёрнуть за пару ниточек, спутывающих сознание и тело, как она тут же выдавала нужную реакцию. Если от эмоционального насилия слетала крыша, то что будет во время телесного?! Мунбёль под ним извивалась, выкручивая руки, что-то сердито бормоча как в бреду, и дарила этим чувство абсолютного обладания, при котором контролировать действия не представлялось возможным. Она ведь сама привлекала к себе внимание и провоцировала, когда стреляла глазами из-под прикрытых век и скалила зубы как злой котёнок. В своем глупом внутреннем мирке наверняка страдала и пряталась в каком-нибудь саду благоухающих сакур, где опадают лепестки и звучит нежная флейта, но он сделает все, чтоб ее мысли не сумели потерять фокус на реальности или отключиться слишком рано из-за черепного кровоизлияния. Пусть осознает. – Ты покричишь для меня? – зашептал хриплым голосом О Джун-Ёнг в покрасневшее ухо девушки. – Давай, я знаю, что ты это можешь. Разве ты ещё не поняла, что лучше быть покорной девочкой? Его нос кочевал от ее волос, пахнувших кровью, к разгорячённой шее, покрытой пленкой сладкого запаха каких-то духов. – Знаешь как долго я тебя хотел? Это такой важный момент. – По сравнению с предыдущими жертвами она оказалась такой же лёгкой мишенью, целиться в которую, однако, приносило не менее разнообразный спектр эмоций: от презрения до желания, от детской радости до полной поглощенности. Яд, которой проникал в кровь. Растворялся. Пёк. Отравлял потребностью почувствовать. Бедняжка не верила ни единому его слову о бренности и лжи мира сего. Он так распинался, а она смотрела с чертовой предвзятостью. Слишком глупая для его философии, хотя парень и не сомневался, что ее скудного ума на такое не хватит сколько не талдычь. Так посмотрим кого она будет жалеть теперь. Джун-Ёнг вынул из шкафчика в кофейном столике ещё одну верёвку, стягивая ею тонкие запястья девушки и фиксируя их у подлокотника дивана, предоставляя полную свободу для своих посягательств. – Прекрати... Пожалуйста, остановись... – Джун-Ёнг затянул последний крепкий узел, обвивая грубые путы вокруг незаживших ран, отчего тело под ним болезненно выгнулось. Ее наивность поражала своей безграничностью. Юноша приподнялся, нахально усмехаясь ее ущербному положению, лишённому путей отступления. Он запечатлит свой юбилейный этюд в памяти в таком виде: c ломанными движениями, горящими пунцовыми щеками, растекающимся по обивке багровым пятном крови и вздымающейся высокой дугой грудью. С оторванной верхней пуговицей, раскрывающей вспотевшую кожу, под которой словно открылось второе дыхание. Ей бы не написали, и он подарил ей шанс спастись. И поступай та правильно, он бы выпустил ее. Отличающая его от мерзкого мира деталь — честность. Желания никогда не скрывались под красивой обложкой с конфети. Святая вера. Об этом нету смысла и думать, чтобы не отвлекать себя от главного. Вздохнул, оттягивая момент еще ненадолго, чтобы насладиться ожиданием, которое все равно не сравнится с последующей заслуженной наградой за проделанную работу и подвергнутую риску анонимность. Совмещение приятного с полезным всегда было его коньком. Она новый экспериментальный образец, приходящий к нему ночью в гениальных снах, о которых приятно было вспоминать, сидя в кафе, потягивая из трубочки сливовый лимонад, покусывая пластик и слизывая сладкие капли с губ. Девушка так поторопила события, взбунтовавшись и тыкая в него ножом, что даже грустно от невозможности проработать ее травмы глубже. Чтобы пробовать ее порциями как фруктовое пирожное, откусывая по маленьким кусочкам, а не впихивая в желудок все и сразу. Джун-Ёнг устроился поудобнее, чувствуя дрожь в теле, уже не отдавая себе отчета в чьем, находясь во взвинченном состоянии. – Ты просишь не о тех вещах, милая Мунбёль, – улыбнулся парень в по-женски нежном жесте, начиная поглаживать ее плечи. – Ты бы могла сейчас находиться в своей уютной кровати с храпящим дедушкой за картонной стеной. Есть любимое мороженное и смотреть дорамы, – с каждым словом на уставших глазах девушки наворачивались прозрачной плёнкой слезы, а попытки увильнуть от его распутных рук оканчивались фиаско. – Но мне так понравилось как ты бинтовала мне руку. Так её бережно обматывала. Я разрешаю тебе снова сказать мне как в тот раз. Как это? Будьте осторожнее в следующий раз, господин? Давай, скажи мне. – Эти слова причиняли ей больше боли, чем пекущая рана на голове или верёвки, готовые вот вот прорезать мясо до костей. Если девушка выберется, она никогда не доверится ни одному человеку, видя в нем потенциального садиста, умело скрывающегося за маской рядового добропорядочного гражданина. Она задыхалась, тряслась и пыталась скинуть с себя упругое тело или вытянуть руки из самодельных наручников, но по итогу рассыпалась на кусочки, которые не склеит никакой мастер. – Правильно, сопротивляйся. – Наклонился к ее шее Джун-Ёнг, отпечатывая медленные влажные поцелуи на покрытой холодным потом коже. Губы касались мягко, но интенсивно, словно пытаясь съесть девушку. – Мне нравится. – Дразнил он в перерывах смежных с томными вздохами. – Ты сгоришь в аду, ублюдок, – процедила девушка, с опаской выговаривая каждое слово сквозь скрипящие зубы. Чтобы он понял насколько ничтожен и отвратителен. На секунду его руки замерли, а зубы приступили к покусывающим движениям выше, на линии челюсти, которую высоко закинула девушка, стараясь избежать острых клыков. Ощущая как его пальцы сжали ей щеки, давя с нарастающим напором, девушка начала покрываться мерзкими мурашками и мычать, не в силах закрыть рта. Уже возбуждённый Джун-Ёнг поймал ее взгляд, будто c сарказмом выражая переживание, а затем врезался в ее губы своими, не оставляя кислорода. Закупоривая ей дыхательные пути как бутылку спелого вина. Поцелуй становился грубым и настырным, а его пальцы, неустанно давя на щеки, не давали укусить его язык. И никаких церемоний с попытками девушки отбиться. – Жизнь тебя ничему не учит, – ощутила невнятную вибрацию внутри своей гортани девушка, а затем вокруг ее шеи как змея оплелась его вторая рука, перекрывая воздух окончательно. Закатившиеся миндалевидные глаза, в которых разверзлась пучина отчаяния, и инертно изгибающееся ему навстречу стройное тело распаляли в юноше пожар, способный погрести под слоем пепла огромный лес. Унося за собой в могилу все живое, что попадётся на пути. Как пожирающий и сковывающий корой лавы всю Поппею Везувий. Джун-Ёнг не торопился, раскачивая амплитуду их взаимодействия, выходя далеко за лимиты «безопасно для жизни». Девушка задыхалась под ним, когда пальцы с дотошной заботой сдавливали каждую пульсирующую жизнью вену на её шее. Мужчина ёрзал сверху, не давая ей забыться даже в моменты, буквально являющиеся передышками. Тогда из освободившегося горла вылетали мученические стоны, так удачно совпадающие с его покачивающимися бёдрами, являющимися одновременно и причиной и следствием. – Хватит, пожалуйста... Я не могу дышать... – Хрипы затыкались поцелуями, перерастающими в сплетение губ, борющихся за собственные идеологии. Когда девушка попыталась его укусить, он вжался пахом в ее бедра ощутимо настолько, чтобы до нее дошло наконец, что попытки остановить пьянеющего от близости мужчину имели ровно противоположный эффект. Пришло время платить по счетам. И Мунбёль могла попытаться закрыть глаза, убежать отсюда к звенящему холодному ручью в тени пышных древесных крон, представить, что все это происходит с кем-нибудь другим, но Джун-Ёнг сделает так, чтобы она чувствовала все, а иначе старания без толку. Он бы не начал, зная, что не доведет до конца. Ему нужно было её крошащееся сознание, вытекающая как вино из вен слабость, поддавки и безысходность. Чтобы она чувствовала ту власть, которую юноша способен навязать в равной степени, что и он. В конечном итоге её нервная система сдала. Девушка ненавидела себя, но проваливалась в беспамятство. Рассеченый висок давал о себе знать, а жизнь размазывала ее по стене с особой ненавистью и беспросветным усердием. Мунбёль сдалась, когда не смогла больше отталкивать, выбиваться или плакать, высыхая изнутри и черствея как виноградная лоза, по которой расползалась плесневелая болезнь, отравляющая весь организм, пачкая его, делая из свежих стеблей омерзительные ветки. Садовод вырвет их с корнем и сожжёт с презрением. Запущенный процесс разложения неисправим, и отчасти это можно было назвать смертью. Дело в том, что мёртвым быть даже легче: ты не думаешь, не существуешь, не чувствуешь, страдания не расщепляют мысли как щелочь, и очень хочется верить, что существует Рай и добрые ангелы. Мунбёль ощущала сквозь шум и раздирающие душу крики как на коже оставалось все больше следов от грубых сжатий, как плоский живот и бедра обжигал прохладный воздух, кусая места, где скоро появятся черничные как ночь потеки. Будто во время чёрного холодного тайфуна со вздымающимися до неба пламенными толщами океана. Ее джинсы спустили к коленям вместе с нижним бельём, а блузку задрали вверх, оголяя ребра. Ей было ужасно осознавать себя в таком положении. Вокруг холодно, а внутри жарко как в аду. И дьявол пожирал ее всеми возможными способами, возвращая к жизни снова и снова – как особый вид пытки. Она ловила с жалостью к себе каждый его тяжелый стон и берущие без спросу руки, заражающие ее чужим ужасным запахом и теплом. Некая тошнота как сразу же после первых вдохов снотворного подступила к горлу, когда ее как куклу сгибали и придавали нужную позу, раздвигая колени и мешая сдвинуть их обратно. Окружающий мир, огромный и слепой к чужим несчастьям, создавал иллюзию защиты. И пока ее превращали в объект для утех, там повсюду не было никого, кто придет на помощь. Справедливости нет. Наступило самое время признать какой дурой она была, раз сама наступила в капкан, а теперь истекала кровью под психом, короновавшим себя линчевателем. Но за показательной кривой моралью скрывалось подозрительно шаткое оправдание дикого насилия. С зажмуренными глазами Мунбёль теряла много важных, по мнению Джун-Ёнга, моментов. Например то, как он заранее продумал несколько вариантов развития их беседы и предусмотрительно оставил в шкафчике кофейного столика средства контрацепции, чтобы не наследить биологическим материалом. Или вязкий тюбик лубриканта, содержимое которого перетекало от пальца к пальцу, когда те намеренно медлили, чтобы потом грубо войти и вытряхнуть из нее очередную порцию молебен. Правильная реакция порождала правильный подход. А Джун-Ёнг требовал отдачи. Чтоб она не закрывалась, а умирала от стыда и злости. Чтоб взаимность угнетённого характера чувствовала поражение, чтоб это стало личным, и воспоминаний, будоражащих нервы, хватило еще надолго. Уничтожать их, его экспонаты, было прекрасно, когда те переставали быть картонными декорациями. – Прошу... Прошу, остановись, – и умри самой жестокой смертью. Мунбёль знала, что напрасно опускалась еще ниже, хотя, казалось бы, уже утонула на самом дне. Но ей нужно было попробовать еще раз, в последний раз, пока ощупывающие ее изнутри пальцы больно раздвигались, а искорка надежды, такой иррациональной и жестокой, все еще жила. – Думай о том, что ты сама виновата в случившемся, – Джун-Ёнг пропустил мимо ушей пресловутые, но не менее от того приятные просьбы, тщеславно чувствуя, что теперь никогда не покинет ее голову. – Не проваливайся, мне нужно, чтоб ты мне в глаза смотрела. – Жарко проговорил он, вовлекая девушку в ленивый поцелуй и скользя липкой от смазки рукой по обнажённому животу и рёбрам, доходя до груди и сжимая ее сквозь ткань лифа. От нее пахло так пьяняще вкусно, что первые рывки внутрь оказались одними из самых лучших движений в его жизни. – Давай, проси еще, проси меня искренне. – Я хочу домой, – пробормотала девушка, пока мужчину трясло от трущейся друг о друга кожи. Мозг плыл от гулких ударов горячей крови в висках. – Пожалуйста... – Из глаз снова как алмазный бисер покатились слезы. Толчки, быстро сменяющие давление на тело и душу, выжали последнее. Гостиная погружалась в жар и темнела, от чего не спасал даже пробивающийся из-за штор звёздный свет. Молодого жилистого тела юноши хватало надолго, чтобы смаковать подарок, расслаивая обёртки и ленты слой за слоем, добираясь до самой сердцевины. Мужчина потерял голову от вседозволенности, которой никогда не пресытится. Этого всегда будет мало. Расставлять все на свои места было правильно. Причин делать все это никогда не было как таковых, но их всегда удавалось найти, подстроить. Потому что мир погряз в топком болоте грехов, и все люди в нем лгали. Особенно если считали иначе. Она сама когда-то к нему прониклась, так что была не многим лучше остальных. Пусть плоды пожинает. Сплетённые звуки хрипов, вздохов и влажного трения загоняли подобные убеждения глубоко внутрь, теряясь за горящей манией брать больше, агрессивнее и безжалостнее. – Ты не представляешь насколько сама похожа на них, – прошептал его севший голос в кожу шеи, где губы оставляли пятна, а язык зализывал царапины от зубов. Девушка и не постаралась понять смысла сказанного, чувствуя лишь страшную усталость и боль во всем теле, разрастающуюся между ног как в очаге. – Вы все намеренно себя оправдываете, но вы виноваты... И ты это знаешь... Контраст между страданиями и блаженством размывался на границе соприкосновения их тел, пока не вспыхнул особенно ярко, когда Джун-Ёнг позволил себе опустить ситуацию и войти еще несколько томительных раз, заканчивая беседу на правильной ноте, тут же чувствуя раздражение от слишком стремительного завершения. Он закончил с бродящей по всему телу судорогой, и его короткая намокшая чёлка защекотала шею девушки, когда он упёрся в нее, восстанавливая ворох мыслей и сбившееся дыхание. Внутри с упованием торжествовала мысль о наконец достигнутой цели. Теперь под ним, содрогаясь от слез и собственной обесцененности, дрожала возможно (как надеялся Джун-Ёнг) понявшая всю суть его поступков милая Мунбёль. – Молодец, – сглотнул мужчина с довольной улыбкой на опухших от поцелуев губах, поднимаясь с нее, смахивая с ничего не выражающего бледного лица девушки пряди прилипших, упругих как проволока волос. – Мне не было скучно. Мужчина устало встал с дивана, натягивая на нее джинсы и на себя пижамные штаны, сонно моргая и пару раз зевая. В мышцах сладкая истома. Поднимая нож у стены, где тот был впопыхах брошен, затем он вернулся к девушке, разрезая верёвки на стёртых до мяса запястьях. Вырывалась до последнего. Но теперь, когда его фигура присела на край дивана, вглядываясь в ее пустые глаза, которые смотрели в ответ так, будто для нее больше весной не запоют соловьи, Мунбёль не сбегала, а лишь вздрогнула. Джун-Ёнг знал, что выиграл снова. Долго любовался налившимися на светлой коже девушки синяками и изувеченной душой, которой он открыл глаза на мир. Жестоко? Он лишь платил миру той же монетой. Око за око. – Никуда не уходи, – абсолютно серьёзно обратился юноша, неохотно оставляя свой новый драгоценный экспонат в полном одиночестве тихой комнаты. Оставалось уладить формальности. Заполнить недостающие фрагменты личного дела своей девятой по номеру, но десятой на деле работы. В своей спальне он уже успел разложить на особенной полке, служившей подобием алтаря, все свидетельства. С фотографиями, анкетами и уликами в виде бутылочек лака, брошей и украшений, найди которые, полиция бы не довезла его до участка, расстреляв на месте с пламенеющими яростью глазами. Он присел за стол, сложив ноги по-турецки, цепляя на нос очки и вынимая из коробки с пометкой «Номер 9». Щёлкнула настольная лампа, и чёрная гелиевая ручка как по маслу заскользила по пожелтевшей бумаге, дополняя написанное.

Экспонат 9

(Заключение)

Стандартная свёртываемость крови, но недостаточно, чтоб остановилось кровотечение. Умрёт без медицинского вмешательства в течение ближайших двух часов.

Пахнет цветочными духами (пузырёк прилагается, нашел в сумочке). Долго отходила от снотворного, зря покупал зелёную рубашку. (Тогда в переулке навряд ли обратила внимание). Полученные травмы: рана в области височной доли, многочисленные ушибы, вывихнутый локоть, оттиски на запястьях. (Багровые и лиловые засосы на шее и ключицах.)

Не давила дедушкой на жалость. Видимо, боялась, что и до него доберусь.

Так никто и не написал. 34 пропущенных от дедушки. (Слабоумный старик не угроза).

(Для себя: самым больным местом оказалось сочувствие предыдущим экспонатам и осознание собственной глупости. Кажется, так и не поняла смысл).

Дата смерти: 24 августа, 2023

Задумчиво посидев над анкетой, Джун-Ёнг спрятал ее в коробку вместе с флаконом недорогого парфюма и вынул пошарпаный Samsung. На удивление Мунбёль смогла доползти почти до порога, ведущего в смежную с гостиной кухню. Носки тапок остановились перед ее лицом, и снизу послышался стон, походящий на влажный всхлип. Взгляд юноши проследил за размазанной тропинкой крови, ведущей к дивану. — Далеко собралась? — Произнес он, присаживаясь рядом и подавляя улыбку. Сейчас веселье могло бы испортить всю романтику момента. Некую поэтичность. Ему нравились трагичные концовки. Более правдоподобно. Также тяжело, как падают валуны с гор, раздавалось дыхание девушки. Никто не хотел умирать. Люди такие высокомерные и жадные. Почему бы просто не принять реальность, в которой нитка жизни рвётся от каждого неаккуратного движения? А человек по природе стремится к разрушениям. — Я этого не заслужила, — просвистел женский голос с предыханием. — Может да, может нет. Но какая разница, если это произошло? — Он перевернул на спину тело, по большей части утратившее тактильную чувствительность и подвижность. Пальцы онемели, а с щёк сползал румянец. — Кому принадлежит право решать? Врачам, судье, нации, Богу? Они создают монстров, а потом презирают. Так кто виноват? — Ответа не последовало. — Я так и думал. Я сделаю фотографию на память. Постарайся улыбаться, это будет стоять у меня на обоях. Мунбёль хотела жить. Так отчаянно хотела. Кто бы мог подумать, что в настоящем было видно столько отголосков прошлого, которые независимо от цвета и качества были сейчас на вес золота. — Готово. — С интересом разглядывая фотографии, парень всецело поглощенно обращал внимание на каждую деталь. Идеально. — Признаюсь честно, мне даже жаль заканчивать. — Он смахнул волосы с её щеки. — Ты не была худшим моим выбором. Вошедшее глубоко между ее рёбер лезвие вспыхнуло как пожар, протыкая сердце, будто раскаленное до бела. Мунбёль обхватила его запястья, пачкая их рубиновыми пятнами с привкусом железа, если бы кто-то решился попробовать. Боль прострелила каждый позвонок молнией. Больше не будет рассветов и пуха облаков на небе, который приобретает забавные формы. Не будет лимонада и пикников. Она могла бы стать мамой для кого-то, готовить с любимым завтраки, уставать на работе, навещать дедушку и завести кота. Калейдоскоп цветных стёкол крутился перед ее глазами, показывая мириады непрожитых судеб. Осколки дробились в порошок, который становился таким лёгким, что взлетал вверх, кружил под потолком и сиял как цветочная пыльца. Похожий на звёздную пыль и свободу. Образы складывались вокруг чёрных глаз, нависающих сверху. Слепых. Сумашедших. Несчастных. Неспособных на человечность. Чтобы существовать они умели только отбирать. И пока для Мунбёль затихал ветер, шумящий под крышей, Джун-Ёнг глох от хаоса мыслей, созревающих до неподдельного искусства в мире, дышащем злостью. Для нее боль стала лишь нарицательным.