-

Ферндин, тихий, прохладный и пустой оживал лишь по вечерам, когда маленькое семейство собирались в гостиной с клавесином. На клавесине почти не играли, он пылился и гудел, если его случайно задевали. Жизнь в поместье мало напоминала светскую, дом был скромным, гости появлялись редко, наезжал по случаю викарий, но все реже. Нрав мистера Рочестера остался прежним. Сейчас же неровный звук, чуть дребезжащий, неуверенный разносился по комнатам. Адель вернулась в конце лета, и только-только занялся сентябрь, как в Ферндин перевезли Сент-Джона Риверса, охваченного лихорадкой, уже и не молившегося о выздоровлении. Джейн настояла, она не могла поступить иначе, и теперь он поправлялся, хотя медленно, под её заботой. Рочестер ворчал, что дом превратился в приют, но каждый вечер садился ближе к огню, слушая их разговоры. Джейн сидела у окна, починяя что-то из повседневной одежды. Несмотря на то, что они успели обзавестись экономкой и горничной, много чего она по-прежнему делала сама, как в первые годы. Пальцы двигались ровно, привычно, она улыбалась. Сам мистер Рочестер дремал у камина, изредка приоткрывая глаз и бормоча что-то о слишком вольных нравах, но уголки его губ чуть дрожали — он наслаждался, хоть и не признавал этого. Давно в этих стенах не звучала музыка. Адель, не обращая внимания на ворчание, выводила на фортепиано французскую мелодию — лёгкую, как её смех. В пансионе она обзавелась множеством подруг и обожательниц, находивших ее внешность весьма экзотической, а изредка едва уловимый акцент — очаровательным. — Подумай о дядюшке, дорогая, — склонила голову Джейн, перекладывая стопку починенной одежды в сторону и поглядывая на застывшего в своем кресле кузена. В углу, у стола, Сент-Джон держал на коленях книгу, но его взгляд то и дело поднимался к клавишам. Болезнь, чудом не отобравшая его, отступала медленно, оставляя его бледным, с резкими чертами лица, и каждый день Сент-Джон молился пережить, каждый вдох давался с болью. Адель закончила играть и обернулась, откинув с лба непослушную прядь светлых волос. — Вам не нравится, мистер Риверс? — спросила она с улыбкой, в которой ещё жило ребячливое озорство. Он покачал головой, закрыв книгу. — Напротив. Это напоминает мне о том, что я почти забыл, — голос его был тих, но твёрд, как всегда, когда он говорил о чём-то важном. Джейн подняла глаза, заметив тень удивления на лице брата. Адель склонила голову, удивленно улыбнувшись. — О чём же? Расскажите нам. Сент-Джон нахмурился, но не ответил, и Джейн подумала, что в этом молчании было больше, чем он готов показать. Прошёл почти месяц с тех пор, как Адель вернулась из школы — юная женщина, а не та девочка, что когда-то путала английские слова с французскими. Её присутствие в Ферндинe оживило дом: она пела, рассказывала о подругах, даже пыталась научить мистера Рочестера танцевать, пока тот не отмахнулся с притворным гневом. Джейн наблюдала за ней с улыбкой — в Адель было что-то от прошлого, от того Торнфилда, которого больше не существовало, это одновременно и тревожило Джейн, и бередило душу воспоминаниями. Сент-Джон и Адель были как день и ночь. Он — суровый, прямой, с верой, что жгла его изнутри, даже когда тело слабело. Она — лёгкая, порывистая, с вопросами, которые он считал дерзкими. Джейн поначалу боялась их вовсе оставить наедине, зная, что мисс Адель Варанс не полезет за словом в карман, чтобы ответить на суровую отповедь. В присутствии тихой и скромной, как и само поместье, хозяйки дома, ни о каких пререканиях не могло быть и речи. Но постепенно Джейн стала замечать, как они тянутся друг к другу. Адель задавала ему вопросы о Боге и долге, сначала с насмешкой, а потом с любопытством. Сент-Джон отвечал — сначала нехотя, сухо, потом всё мягче, словно её голос пробуждал в нём что-то давно спящее. Он рассказывал ей то, что и сама Джейн не слышала — о чужих землях за морями, о чудесах, невиданных в Англии. Однажды вечером, когда дождь стучал в окна, Адель сказала: «Вы говорите о жизни как о кресте, который надо нести. А если это сад, который можно растить?» Сент-Джон посмотрел на неё долго, почти растерянно, и впервые за месяцы улыбнулся — не ярко, но искренне. «Тогда вам придётся показать мне, как сажать цветы,» — ответил он, и Джейн, сидевшая рядом, едва скрыла удивление. Шли недели. Сент-Джон окреп, начал выходить, сначала — на террасу за домом, окруженную декоративным кустарником, а затем и в сад, где Адель заставляла его помогать собирать яблоки. Он ворчал, что это пустая трата времени, но возвращался с корзиной, а однажды даже засмеялся, когда она уронила плод ему на голову. Джейн видела, как его лицо менялось — углы губ смягчались в улыбке, глаза светлели. Это и радовало ее, и волновало, она не могла не догадываться, что так скоро выздоравливают только влюблённые. Адель же стала реже вспоминать о пансионе, вздыхая о дорогих подругах, прилежно училась у мачехи рисованию, чаще спрашивала о книгах, о дальних землях, о том, что движет человеком. «Вы думаете, я легкомысленна?» — спросила она однажды, глядя на сурового мистера Риверса через стол. «Я думаю, вы ищете что-то большее, чем сами можете предположить,» — ответил он, и в его голосе не было осуждения. Однажды октябрьским вечером, когда воздух пах мокрой листвой, они сидели у камина. Рочестер, посетовав на погоду, ушёл спать, Джейн читала в углу, а Адель и Сент-Джон спорили о предназначении. «Вы хотите уехать снова, в свои пустыни и джунгли,» — хмыкнув, бросила Адель, поджав губы. «А вы хотите остаться здесь, играя мелодии для стен?» — парировал он. Она замолчала, потом тихо сказала: «Я не хочу, чтобы вы уехали один.» Сент-Джон замер, в гостиной воцарилось молчание. Огонь в камине трещал, блики метались по стенам. Джейн подняла взгляд, но не шевельнулась, опасаясь нарушить момент. «Адель,» — начал он, и голос его дрогнул, чего Джейн не слышала никогда. «Я не создан для лёгкости. Но вы… вы заставили меня поверить, что жизнь — не только долг. Если бы вы согласились пойти со мной — не в Индию, но куда-то, где мы могли бы вместе строить…» Он замолчал, словно слова жгли его изнутри. Адель смотрела на него, её глаза блестели — не от слёз, нет, от чего-то большего, словно она услышала то, что давно ожидала. «Вы хотите сказать, что я нужна вам?» — спросила она тихо. «Да,» — ответил он просто, и в этом «да» было всё — признание, надежда, обещание. Джейн опустила книгу. Сердце её сжалось — не от ревности, а от странной смеси гордости и грусти. Она видела, как Сент-Джон, её суровый брат, обретает тепло, которого она не могла ему дать. Видела, как Адель, девочка из прошлого Рочестера, становится женщиной с целью. «Ты согласна?» — спросил он, и Адель кивнула, улыбнувшись так, как улыбаются, когда находят дом. Прошёл ещё месяц. Сент-Джон полностью поправился — высокий, худой, бледный, но уже не столь измождённый, отступивший с порога смерти. Они с Адель, обвенчавшись прямо в Ферндине, решили уехать в небольшую деревню на юге Англии, где он мог бы проповедовать, пусть и без прихода, а она — учить детей музыке. В день отъезда, когда с неба падали редкие снежинки, а по земле вилась белесая позёмка, Джейн стояла у ворот Ферндина, держа руку Рочестера. Он сжал её пальцы. «Она невыносима. Чёртова девчонка забрала твоего брата,» — проворчал он, но в глазах его было явно видно одобрение. Адель обняла Джейн, шепнув: «Спасибо, что научили меня быть сильной.» Сент-Джон пожал руку Рочестеру, потом повернулся к сестре. «Ты дала мне больше, чем я заслужил,» — сказал он, и впервые в жизни его голос дрогнул от нежности. Повозка тронулась, увозя новобрачных в дымку декабрьского утра. Джейн смотрела вслед, пока силуэты не растворились в тумане. Рочестер потянул её обратно в дом. «Ну что ж, миссис Рочестер, из вас вышла превосходная сваха. Плохо только, что дом вновь опустел, на Рождество мы остались одни,» — сказал он с усмешкой. Она улыбнулась. «Не одни. У нас есть Ферндин. И память о том, что мы помогли им найти друг друга.»