Ничего не будет как раньше. I

      — Ты хочешь вспомнить наши светлые дни… там? — тихо спросил Лонгтэйл, садясь рядом с Амелией на диван.       — После твоего галантина я до сих пор оттуда не вернулась! — сладко улыбнулась Амелия. — Совсем как в тот день, ведь сам вспоминаешь. И хочешь!       — Я не о еде думаю, — усмехнулся Лонгтэйл. — Хотя здесь она намного лучше, и рыбы больше! Мне в ресторан такую привозят, какую хотел всю жизнь попробовать! Моей мечтой был онкоринкус.       — Только не называй цену этого онкоринкуса! — протестующе подняла лапу Амелия. — Я при виде его цены чуть с ума не сошла!       — Ну… надо знать, где искать, — сощурился Лонгтэйл, затем прошептал: — Для моей кисы мне ничего не жаль!       Амелия тихо засмеялась, когда Лонгтэйл ткнулся носом в её шею.       — Видимо, ты решил меня закормить своими блюдами из ресторана? — после поцелуя спросила Амелия у Лонгтэйла, который на своей должности набрал уже не один фунт веса.       — Я просто люблю рыбу — и есть, и готовить, — склонил голову набок Лонгтэйл. — Но тебя люблю больше!       — Я на твой вопрос ещё не ответила, — напомнила Амелия. — Наши светлые дни очень хочу вспомнить и хочу беречь их в памяти, ведь рядом с тобой они ярче оживают. Будто они — опьяняющий свет солнца, кружащий голову кислород. Не Зверополис храню я в памяти, а то наслаждение…       Лонгтэйл обнял её. Слова Амелии текли мягким теплом по его плечам и спине, тепло его большого и сильного тела передавалось ей, и каждый раз при объятиях ей хотелось в нём раствориться без остатка. Ни ей, ни ему не хотелось вспоминать, с чем переплетались их часы страсти. С пролитой кровью.       Прошёл год жизни на другом краю мира, и Амелии давно перестали сниться кошмары, в которых она раз за разом погружалась в пережитый наяву страх. Она видела то бегущих за ними разъярённых белых медведей с оружием, Козлова с его братьями-убийцами, то Митча, заливающего своей кровью дверь машины и велящего на последнем издыхании бежать… А иногда метко выпущенная пуля в этих снах попадала в голову её «полосатика», забрызганная кровью Амелия дико кричала, а потом просыпалась. И долго не могла избавиться от дрожи, даже когда её обнимал разбуженный Лонгтэйл.       — Я тебе обещал, что здесь наша жизнь изменится. Ничего не будет как раньше. Помнишь? — спросил Лонгтэйл, с нежностью дотрагиваясь лапой до пушистой щеки тигрицы.       Решительно выпроводив из головы ненужные и мрачные воспоминания о кошмарах, Амелия прижалась к нему. И с напускным недоверием спросила:       — Это касается всего?       — Это касается всего плохого, оставленного там. Крови, мести и потерь. Всё упрятано в небытие и скрыто за семью замками, хорошо? — чуть нахмурился Лонгтэйл. — Сейчас у меня есть только ты и хорошая работа. Ты в первую очередь!       Гладя её спину и целуя в лоб, он прошептал:       — У нас месяцы и годы впереди, Эм. Так что хочу предложить называть друг друга «полосатиком» и «кисой» уже на правах супругов. Я хочу, чтобы мы поженились. Ты согласна? Я знаю, что согласна… киса!       Лонгтэйл заглянул в её засиявшие глаза. «Киса» выпрямилась на диване.       — Я хочу этого уже давно, Сириус. А сейчас… — она медленно распустила завязки на воротнике блузки и приподнялась, — …сейчас я хочу только тебя!       Действительно, как раньше уже не будет. В это верили оба. Но из «раньше» всегда можно вернуть в «теперь» воспоминания об их жарких свиданиях и страстной близости, воскресить эти чувства и создать из них приятную и самую желаемую реальность. Не омрачённую прошлым, оно сейчас должно быть изгнано. Пусть будет забыто занятие древнейшей профессией, пусть будет забыт сжимаемый в лапе пистолет.