14. Не оборачивайся [greek!au]

Орфей перестал верить в богов с одиннадцати лет. По крайней мере в тех, о которых говорится в гомеровских поэмах и афинских трагедиях. Единственный бог, который ходил по земле — их отец. Единственные герои, которых он знает — это он и Эребий. Справляться с этим знанием… сложно. Сложно давить из себя молитвы и есть жертвенное мясо, зная, на каких глупых надеждах построены эти обряды. Почему-то даже голод не помогал: Орфей не чувствовал его так, как прочие люди. Может, потому что он побирался на полях. Опекун — какой-то родственник матери, совсем на неё непохожий — позволял ему такие вольности. На этом его участие к Орфею кончалось. Орфей не гражданин Пирротафы. Отец-то его был «никем из ниоткуда». Значит, и в собрание его никогда не выберут, и в суде ритором он не будет, и даже бою обучать его опасно… зачем тратить силы на такого, как он? Поэтому, спустя четыре года работы на опостылевшем поле, Орфей сделал то, что Эребий — который всегда был смелее и лучше — сделал бы на следующую ночь после пожара. Он выкопал из-под западной стены сгоревшего дома отцовский меч, срезал им пару ветвей дикой оливы и ушёл из Пирротафы.

***

Орфей лет с одиннадцати думал, что Эребий погиб в ночь пожара вместе с матерью. Это было бы в его духе: строить из себя сильного и взрослого, броситься на демонов с мечом и героически сдохнуть, даже не пискнув. Но, когда Орфею минуло девятнадцать, в древней Гортине он увидел своё отражение, осунувшееся и завёрнутое в чёрный пеплос, как в саван. Кажется, это было первое счастливое воспоминание с тех пор, как умерла мать. Эребий остановился у какой-то вдовы и занимался, если спросить Орфея, чёрте чем: днём не показывался на глаза, а ночью обходил старые кладбища и всё искал что-то, искал… — Заделался почитателем Гекаты? — спросил как-то раз Орфей, когда Эребий подозрительно долго околачивался на каком-то перекрёстке. — Настоящее колдовство не требует идолов. Нашей крови уже достаточно. — Кровь как кровь, — хмыкнул Орфей и посмотрел на руку. Какой-то демон, отдалённо похожий на лысого волка, минут пятнадцать назад рассёк ему ладонь. Порез уже затянулся, но кровь Орфей так и не вытер. Он смотрел на неё, бесцветно-тёмную в лунном свете, и не видел, чтобы она чем-то отличалась от человеческой. Эребий смерил его пронзительным взглядом. — Не глупи, Орфей. В нас есть… что-то, что превосходит смертных. Я должен выяснить, что это. Орфей этого полурелигиозного пыла не разделял. Но за братом следовал — а что ему ещё оставалось? Они одни, чужие всему миру. Лучшее, на что они могут рассчитывать — быть метеками в чужом крою. Может, судьба и неплохая. Но чтобы жить сносно, надо быть гениальным ремесленником. А Орфей гениальностью не отличался. Убивать толпы отцовских «сородичей» ему куда проще, чем расписать хотя бы арибалл. Но следовать за Эребием становилось всё труднее. Сначала Орфея царапали его высказывания о «смертных». Потом — то, как спокойно он позволяет демонам разгуливать близ старых микенских твердынь, если эти демоны ему не мешают. А потом Эребий поднял башню под западной частью Гортины, на которой отец когда-то спрятал часть своей силы, и всё посыпалось окончательно. «Частью силы», как это бы ни было пошло, оказался меч. Но меч этот был спрятан… Орфей перестал верить во всякие «иные миры» тогда же, когда и в богов. Но теперь он глядел на срывающуюся во тьму кровавую реку, что текла по полу храма, сделанного из чьих-то костей и чьей-то плоти… да. Это и есть Тартар. В этом Тартаре Орфей одержал верх. Эребия это не образумило. — Я остаюсь, — сказал он, судорожно дыша и сплёвывая с губ вспенившуюся кровь. — Это место было домом нашего отца. — …да ты издеваешься?! — Орфей, подволакивая перебитую ногу, пытался подойти ближе, но бороться с течением — да и со смрадом, идущим от воды — оказалось на редкость сложно. — Это… это кошмар какой-то, а не место! Эребий поморщился. С его скупым лицом не угадаешь, почему именно. — Тогда иди, если не хочешь оказаться здесь заперт! И, прежде чем Орфей успел что-то сделать, рухнул в чёрный зёв Тартара.

***

— И… ты не пытался найти другой вход? У матери Ликаона оказалось интересное чувство юмора — без него вряд ли бы она столько времени терпела у себя Эребия. Впрочем, на имени всё её участие в жизни сына и кончилось. Она дала денег, чтобы Орфей мог купить рабыню-кормилицу и снимать угол, пока племянник не сможет держать в руках меч, но на этом всё кончилось. Когда Ликаону исполнилось семь, рабыню они отпустили на волю, а сами ушли из Гортины. Куда? Орфей и сам не знал, куда. В такие моменты Орфей особенно остро скучал по Эребию. Какое бы дерьмо он не творил, он всегда знал, что делать. — Думаешь, зачем мы уехали из Гортины? — хмыкнул Орфей. — Башню я бы снова не поднял, даже если бы захотел. Но должны быть другие входы. Может, что-то найдётся в Микенах. — Это те, которыми правил царь Агамемнон? — Ликаон сразу оживился. — Понятия не имею. Поэты, знаешь ли, любят привирать. Ликаон надулся. Он сидел верхом на вороном меске с белой, как череп, мордой. Близ дороги тянулись заросли аконита. Занималась заря, но, по счастью, Ликаон унаследовал их семейную способность быть на ногах несколько суток и поэтому держался молодцом. Иногда Орфей не понимал, почему с таким безалаберным опекуном, как он, ребёнок до сих пор жив. — А ты… ну… если там и правда дом вашего отца… — Думаешь, я должен был прыгнуть за твоим папашей? — спросил в лоб Орфей: Ликаон иногда начинал ходить вокруг да около. Ликаон молчал. — Я иногда тоже так думаю, — хмыкнул Орфей. — Но зачем махать кулаками после драки. Я всё равно уже ушёл. — Ты оборачивался назад? — вдруг, ни с того ни с сего, спросил Ликаон. — Вроде бы… — Зря, — слишком мрачно для семилетки сказал Ликаон. — Один Орфей уже обернулся и поэтому остался ни с чем.