1.

«Старый подряд, новый порядок; добро пожаловать»

— из дневника Ф.

От бескрайней антарктической белизны полярного дня хотелось выколоть себе глаза. Андрей никогда раньше не оставался на зимовки, максимум — на сезон, так что еще не прошедшие месяцы уже отдавали кислым послевкусием. Год в изоляции, год монотонной работы в окружении одних и тех же людей. Тестов на совместимость они не сдавали, да и вообще их разношерстную экспедицию сколотили как-то наспех, как кривой скворечник. Он сам вписался сюда на лютом энтузиазме, который постепенно угас за недели, проведенные на судне в компании коллег. Это было изматывающее путешествие из Ленинграда на новейшую полярную станцию — «Паноптикум» — за время которого они успели не только познакомиться, но и осточертеть друг другу. Особенно отличился Федя, которого Андрей знал и так. Особенно отличился сам Андрей; его трижды грозились выкинуть за борт, если не уймет шило в седалищном нерве. Что было сущей дедовщиной, ведь шатающийся по палубе океанолог, который то и дело совал всем фотоаппарат под нос, бесил куда больше. В общем, атмосфера царила дружеская, как напишут потом в газетах: группа молодых ученых под руководством опытного гидролога и по второму образованию геофизика отправилась наслаждаться всеми благами недавно построенного зимовочного комплекса и проводить круглогодичные исследования. Сплошная романтика, они отметили уже аж два дня рождения и все вместе встретили новый 1988 год близ залива Прюдс. Как одна большая семья. Которая втихую борется за абстрактное наследство почившего дедули. Из плюсов — Андрей очень хорошо научился смотреть на людей матом, что иногда работало лучше тысячи слов. Иногда, правда, все равно работал только настоящий мат. — Но ведь мы здесь не первые, — справедливо заметил Андрей. На что его сквозь зубы попросили заткнуться сразу с двух сторон. Что случилось год назад, то осталось в бездонных недрах архивов. В архивах работала знакомая Андрея, которая за шоколадку и обещание чуть попозже «сходить в кино на последний ряд» договорилась с заведующей, и из-под полы дала ему заглянуть в заветную папочку под грифом «Не влезай, убьет». Граница 1986-87 годов, экспедиция «Эдельвейс». Иронично, выживших не было, потому что никого не нашли. Даже имена пропавших засекретили до бездушных номеров; Первый — начальник, на которого все свесили. Остальные шестеро несчастных разделили между собой горькую участь в равной степени. Номер Три — радист с позывным, зачеркнутым черными чернилами настолько густо, что не разобрать. Номер Четыре — врач, и далее по списку. На страницах с поправками в угоду власти были изложены последние минуты жизни полярников, по циферблату сведенными к одному: кто-то совершил большую ошибку. Антарктида ошибок не прощала. Антарктида заманивала демонически красивой пустотой в свои ледяные сети. Но в ее холодной сердцевине обитало что-то, что ни в коем случае нельзя было выпускать.

***

Жилой модуль красно-желтым конструктором выделялся на седой пустоши. Ветра на «Паноптикуме» были такие сильные, что хаотично сдували толстый слой снежного покрова почище любой лопаты. После очередного «аномально теплого» декабря новогодняя земля то тут то там зияла серо-коричневыми прогалинами. — Еще немного, и грунт сам у себя пробы возьмет, — пошутил метеоролог Ваня. Андрей улыбнулся, хоть смешно и не было. Об «Эдельвейсе» никто не говорил, а у их тестовой зимовки названия не было и вовсе — как будто не заслужили, не посвятили сами себя в полярники. Но их метеостанции уже был присвоен синоптический индекс, и его внесли в обновленный список. — Еще немного, и ледники растают, и кореш твой без работы останется. Дизельщика Федора — не путать с Федей, Феденькой-радистом, который очень уж бесился от такого прозвища — заткнуть не пытались, в отличие от Андрея. Авторитет у здешнего контингента стоило заслужить, включая пингвинов. В сезонки на «Беллинсгаузене» они подходили почти вплотную, из всей группы выбрав Андрея в объекты наблюдения и следуя за ним по пятам. Ждали его возле двери, в надежде на халявный завтрак. «Вон, сородичи твои пришли», — ржали мужики, с ходу окрестив его Орнитологом. К радости Андрея, прозвище не прижилось. Некоторые полярники рассказывали, что столкнулись с белыми медведями чуть ли не сразу, как сошли на берег. У Андрея послужной список был куда скромнее. «Какие твои годы, — то и дело говорили ему. — В Арктике будешь — увидишь». Но даже на северном полюсе Андрей чаще всего видел бы только вышедшие из строя датчики и прочую электронику, которой прочили годы бесперебойной работы. Из всех советских станций «Паноптикум» был младшим, залюбленным ребенком, несмотря на то, что у него пока не было успехов: просто выставка, куча сложного технического оборудования напоказ, если изволите. А планы на него были огромные — сделать станцию логистическим узлом, облегчить зимовки на удаленном «Востоке» и прочее, что требовало недюжинных вливаний денег. Только вот пафосное название уже на тестовом этапе не проходило цензуру и одобрение партии; ходили слухи, что к официальному открытию его изменят на «Прогресс». Ходили слухи, что находится он в «нехорошем» месте, но им, технарям с дипломами, было негоже верить во всякие байки. Быть может, члены пропавшего «Эдельвейса» прозаично пересчитали расщелины ледяного покрова. Андрей не хотел зацикливаться на прошлом, раз настоящее не переставало давать отрезвляющие пощечины в виде иерархии имен, как он это мысленно называл. В одной экспедиции собрались Федя, Федор и Федорóвич — он сам. Вань тоже было двое, а Андрей попадал вдобавок еще и под категорию «Андрюхи-младшего», но полярного врача звали чаще по фамилии. В плане ФИО отличился только начальник — мало того, что был тезкой Дятлова с его печально известным перевалом, так еще и величать в глаза и за глаза требовал себя исключительно Платоном Никитичем. За глаза его, естественно, звали коротко и емко: Дятел. Народу на станции было мало, а путаницы, наоборот, много; но куда деваться, отправили усеченным составом, мол, «будете совмещать по возможности, да и оборудование новое и качественное, не успеете устать». Типичные отговорки, чтобы скрыть дефицит кадров. Сейчас еще припомнят, что изначально на станцию должен был поехать более опытный электронщик, знакомый тех самых Вань, который так не вовремя сломал ногу, что пришлось вызывать Андрея на повторную медкомиссию. Ладно, этот осадочек он мужественно проглотил. Несмотря на все усилия, его пока не готовы были оторвать с руками, и настороженное отношение как-никак чувствовалось. Он старался не думать о том, что в этой экспедиции являлся всего-навсего запасным вариантом. В конце концов, все зависело от того, как он себя поставит среди этих прожженных жизнью полярников. — Чур, моя угловая, — сказал Андрей, как только они подошли к жилым модулям. Не хотелось, чтобы ночью все шастали мимо его комнатушки в туалет и обратно. На удивление, спорить никто не стал. Андрей ухмыльнулся, когда Федя принципиально ушел в противоположное крыло. Как ребенок, ей-богу, а ведь был даже на год старше Андрея. А в его соседях расположились Федор — не путать, и звать полным именем, а то выглядел уж больно сурово — и Слава, специалист по ЭВМ и, как это модно было называть — программист. У которого были водительские права, кажется, всех возможных категорий. Почему-то Андрей ему немного завидовал. — До ужина можете отдохнуть, — милостиво разрешило начальство в лице и проплешине Платона Никитича. Он был крепким мужиком средних лет и отборно стучал по мозгам своей нудятиной, как и полагалось по фамилии. — А вечером собрание на камбузе, — их тут же подстегнули пряничным кнутом. Андрей кивнул и со вздохом привалился к стене, как будто обращались к нему лично. Стоящий напротив Федор сказал: — Мне походу лучше сразу в дизельной спальный мешок кидать. Ему тут было и вовсе не продохнуть. На кандидатуру второго дизельщика перспективы были весьма размытые. Поэтому Андрей максимально неловко пожелал Федору удачи и держаться, и проскользнул к себе. Изначально было оговорено, что первые пару дней им, как первопроходцам на «Паноптикуме» выделят на акклиматизацию, которая обещалась пройти мягко — всего-то три метра над уровнем моря. Тот же первый сезонный заезд на «Беллинсгаузен» для тогда еще третьекурсника-в-академе Андрея был тем еще путем через тернии к другим терниям. Мутило до холодного пота, и голова болела так, что руководитель экспедиции был всерьез обеспокоен тем, как бы переправить его обратно на большую землю; сказал, что по статистике горняшка чаще не щадит именно таких вот молодых парней. Умницы, комсомолки и красавицы к погодным условиям приспосабливались куда лучше, но опекать студентов желанием не горели. «Беллинсгаузен» и так прозвали курортом, а ты, мол, еще пороха не нюхал, и вообще: хочешь комфорта — возвращайся к мамке. С ним тогда добровольно вызвался посидеть радист, для которого это была уже вторая сезонка. «Ты только не паникуй, — наставлял он. — Мне первый раз тоже хреново было». Андрей метался всю ночь, но к утру стало полегче. К обеду отпустило и вовсе, и ему торжественно сказали, что все: боевое крещение ты прошел, теперь только вперед, и так держать. Так они познакомились с Федей. Так Андрей понял, что хочет связать свою жизнь с Антарктикой. Неудобств никому причинять не хотелось, поэтому он на всякий случай решил полежать, а не играть в русскую рулетку с коварным климатом. Федор хоть и пытался позвать его на обход территории, но пришлось отказаться. Успеется. Целый год впереди, куда еще торопиться. Хотя что-то подсказывало, что Дятел будет их гнать так, что придется «на самом современном оборудовании» выполнить пятилетку за полгода. На жесткой односпальной кровати поверх зеленого колючего пледа лежал плеер с какой-то кассетой внутри. Наушники прилагались, и Андрей нажал на «пуск». Заиграло что-то из «Битлов», и у него затряслись руки от осознания — это был отголосок прошлого, может быть, даже улика, которую не успели подчистить. По пропаже экспедиции «Эдельвейс» расследование велось настолько халатно, что было проще поверить в то, что ее никогда не было. Но в ящиках стола нашлось еще несколько кассет: «Абба», «Квины», «Металлика»; у кого-то был неплохой музыкальный вкус. Андрей любил джаз, за что его называли снобом. Но даже старина Луи бы сейчас не отвлек, а бодрые ритмы рок-н-ролла только сильнее давили на мозг. Все казалось каким-то странным, размытым, как пар на стекле, готовым кристаллизоваться морозным узором. От подушки пахло хозяйственным мылом. Он не заметил, как забылся прерывистым сном; ему снилось, что Федя никак не может выйти на связь с соседними станциями, что метель не унимается, ограничивая видимость только парой рукавиц и обмороженным кончиком собственного носа. Андрей стоял возле генераторной, из которой доносилась лишь мертвая тишина. А потом в дверь постучали. Андрей протер глаза и покосился на типовой будильник на тумбочке. Своего часового пояса у Антарктиды не было, так что общее время ставили по московскому. Семь вечера — время ужина. Есть пока не хотелось, но надо было. Он потянулся и открыл дверь, за которой обнаружился недовольный Федя. — Тебя ждем, — коротко отчеканил он. — Ждите, — согласился Андрей. Конечно же, сейчас окажется, что все пахали как стахановцы, пока он спал. — Камбуз найдешь, надеюсь. — Надейся, — Андрей решил не уточнять, что вообще-то, радист мог просто объявить общий сбор по громкой связи — приборы стояли во всех коридорах. Но нет же, надо было лично припереться с претензиями. Как все изменилось, невольно подивился он. Уже и не скажешь, что когда-то дружили так, что отец Андрея аж косо смотреть начал. Но для ностальгических настроений не было ни времени, ни места — нужно было тащиться на общий сбор, пока не уволили задним числом. На стенах в коридорах висели фотокарточки с видами Антарктиды, других станций, выдающихся полярных экспедиций; в этой точке мира словно запрещалось думать о чем-то другом. Чтобы не затосковать о тех, кто будет строчить тебе телеграммы. Для того, чтобы не спятить, нужно было уже быть в достаточной степени чокнутым — и вот он, подписанный листок освидетельствования на руках. Годен, голубчик, только не помри там. Как Андрей и ожидал, собрание начали без него, начали пораньше и прямо во время ужина, который никто не приготовил; когда он пришел в камбуз, речь начальника о трудовом единстве и боевом духе была в самом разгаре. Платон Никитич год провел на одной из французских станций, о чем не переставал упоминать через слово — догоним и перегоним — и каждый разговор с ним начинался с неизменного перечисления регалий. — …и впредь попрошу не опаздывать, — ввернул он, когда Андрей прошмыгнул за самый дальний стол. Андрей, кажется, покраснел. На него как будто обратили непозволительно много внимания. То ли желтая куртка была слишком яркой, то ли шапка слишком полосатой; помещения еще не прогрелись, ну же, он и спать завалился не раздеваясь. Раз в неделю можно было постирать одежду и затопить баню; обещали оборудованный спортзал, но как-то «так получилось», что то материалы не завезли, то инвентарь сертификацию не прошел. И об этом Платон Никитич тоже сказал. Будет, все будет, только сначала надо догнать и перегнать, и вам несказанно повезло попасть в этот исторический момент. А как же «Эдельвейс»? — спросил бы Андрей, если бы был самоубийцей. Копать нужно было не в голове начальства, а на месте. Но честно, он чуть снова не заснул, пока Платон Никитич расписывал ассортимент здешней библиотеки, и что он собственноручно отбирал в нее книги. И в комнату досуга заходите, только не слишком часто. Бильярд, шашки, шахматы, что угодно, чтобы мозги не заржавели. Телевизор вон есть, правда, сигнал слабый. — Я мяч с собой взял, — сидящий рядом Федор ткнул Андрея в бок. — Сейчас акклимуха пройдет, можно будет в футбольчик погонять. Андрей молча кивнул. — Можно меня дослушать? — снова прервал свою речь Платон Никитич. — Можно, — Федор резко поднялся. — Меня ждет моя дизельная пассия, так что я, пожалуй, пойду работать, — и он под удивленными взглядами всех присутствующих направился к выходу. — У нас тут бездельников не любят, как я вижу. Ну с таким началом Андрею теперь тоже придется после ужина идти в машинное отделение, «знакомиться» с аппаратурой, и искать к каждому датчику свой подход. Но пока что нужно было пережить вводный инструктаж с кучей исторических отсылок с налетом философии. Еще через полчаса Платона Никитича не слушал уже никто. Еще через полчаса Замай, он же врач, он же Андрюха-старший, не выдержал: — Никитич, они у меня сейчас тут все в голодный обморок свалятся, — он ободряюще похлопал по плечу зевающего Ваню, того, что был метеорологом. — Режим нарушать нельзя, сам ведь говоришь. И не грузи так парней хотя бы первые сутки. У них сейчас в одно ухо влетело — из другого вылетело. — Хорошо, — смилостивился Платон Никитич. Говорил он так, будто весь год общения с французами старательно учил их акцент. Грассировал «р», что звучало как картавость. Да, его статьи на французский переводили, между прочим — и вот тут, вон там, и вот здесь допустили ошибки. А еще носители языка называются. — Завтра общий сбор в восемь. И попрошу без опозданий, — он пристально посмотрел на Андрея. — План зданий и эвакуационные выходы можно найти на стенде на первом этаже. С этими словами он удалился. Ну вот, еще даже работать не начали вместе, а Андрея уже взяли на карандаш. — Давай, не кисни, — Замай уже копошился возле плиты, пока все остальные под разными предлогами разбежались кто куда. — Гречку, тушенку тащи, поможешь мне. Будем тебя откармливать. Что ж, обход андреевских владений откладывался на еще попозже. Если честно, под вечер голова уже не варила; от не наступивших сумерек полярного дня организм пребывал в легком шоке. Сконцентрироваться удалось только на нарезке размороженной моркови, чтобы не откромсать себе пальцы; но было лучше начать свой заезд с дежурства по быту, чтобы потом откосить от готовки на несколько дней. Замай не навязывался, был уже опытным, видел всякое. — Года два назад пацана одного вертолетом забирать пришлось, чуть отек мозга не получил. Все скрыть пытался, что плохо ему. Еле спасли, — рассказывал он. — Так что не бойся жаловаться, если вдруг что. Я всегда мужикам так говорю, а они новичкам все равно внушают: «не ной», запугивают. Еще один экземпляр пытался доказать мне, что ногу не сломал. Че вот вы такие идиоты? — Не, я не идиот, — Андрей достал вторую морковку из пакета. — Я нытик. — И правильно, знаешь ли. Андрей только улыбнулся про себя. Как и обещал Федя, на второй сезонке было уже полегче, а после защиты диплома он решил, что не прочь и перезимовать однажды. «Паноптикум» тогда только строился, но привлекал своей загадочностью как дамская оголенная лодыжка викторианских юношей. А что там дальше, что прячется под накрахмаленной юбкой снежного покрова, которую так хотелось сорвать с Ее Величества Антарктиды? А потом с «Эдельвейсом» случилось то, что случилось. Он хотел было спросить об этом Замая, но боковым зрением вдруг показалось, что в дверном проеме стоит Федя — Андрей резко обернулся, чуть не полоснув ножом по фаланге. — Чего дергаешься? — нахмурился Замай. В подсвеченном лампой провале никого не было. — Да так, — Андрей неопределенно пожал плечом. — Бывает такое, что мерещится хрен знает что. — Бывает. Замай сказал, что с сегодняшнего же вечера вся группа будет принимать витамины. Воду они добывали из снега и льда, но она сильно отличалась от привычной из-под крана, и к этому снова стоило привыкнуть. Поначалу жажда не проходила. Так, сегодня они несколько припозднились с ужином, но с завтрашнего дня нужно было плотно входить в режим. Повесить на видное место график готовки и уборки, быть готовыми подменить друг друга в случае чего-то экстренного. На запах готовящейся еды начал подтягиваться народ; все понемногу разговорились, даже Платон Никитич стал менее нудным минут на пятнадцать. Поднял кружку с чаем, и объявил их всех «одной дружной полярной семьей». — Так выпьем же за то, чтобы этот год пролетел, как один день, но запомнился навсегда, — закончил он. На холодный пластик стола пролилось немного кипятка, когда они все со звоном чокнулись кружками.

***

В семь утра их всех поднял Федя, как и полагалось; сказал, что сегодня ясно, благоприятный день для вылазок на полевые работы. Это значило, что Вани в обществе Платона Никитича часов в девять утра уедут навстречу горизонту на снегоходах. Всем было чем заняться; даже проблемы с некоторыми датчиками в машзале начались уже вчера. Видимо, новая и современная электроника не знала, что она новая и современная. Да и Федор за завтраком был какой-то понурый — сказал, что дизельная подруга «не дается и не дает». — В гости заходи, — предложил он Андрею. — Там одному сидеть весь день с ума сойти можно. Андрей понял, о чем тот говорит. В переходах между генераторными и самом машинном отделении всегда были слышны какие-то шаги; и на предыдущих заездах, и на заводской практике. В ночные смены особенно — мозг автоматически додумывал. Некоторые шум дождя постоянно слышали, а кто-то, как Андрей и Федор — шаги. Мастера шутили, что при таких-то барабашках молодежь точно зассыт на дежурстве спать, книжки читать будут, самообразовываться. На «Паноптикуме» было кое-что еще. Как будто за шагами стояли образы; к характеру и особенностям каждой станции нужно было привыкнуть, как и к коллективу. Слава сидел напротив них, задумчиво ковыряясь в гречке с перетушенными до каши овощами. — Все нормально у вас? — спросил вдруг он. Андрей невольно зевнул. — Свежи и бодры. — Оно и видно, — удовлетворенно кивнул Слава. Вроде как, вообще должны были адаптироваться еще на судне, на погрузочно-разгрузочных в портах, но каждый раз что-то шло не так. То спать легли слишком поздно, то немножко отметили какой-там-по-календарю день в пути. Андрей называл это «человеческим фактором». Платон Никитич называл это «раздолбайством». Странно было приезжать на станцию, где их не встретили сменщики; даже генераторы завели кое-как. Напомнило это ситуацию на «Востоке», ту самую, с пожаром в самом начале зимовки; от статей в груди поднимались волны паники. В НИИ такие ситуации не любили в самом циничном смысле: старались замять, замолчать, зацензурить и свалить вину на погибших. Пять лет прошло, а сплетни все ползли. Андрей сплетником не был, да и Федя слезно просил не трепаться, поскольку его та ситуация касалась напрямую. Душевная рана никак не заживала. В текущих реалиях они сделали все, что могли, чтобы привести «Паноптикум» в некое подобие жилища. Даже в каютах потеплело до плюс-минус комфортной температуры, на камбузе пахло едой, и это холодное, как сердце леди-вамп, место задышало и зажило. «Паноптикум» не хотел, чтобы его называли «Прогрессом». После завтрака они остались на станции впятером, разбрелись по своим каморкам. У Андрея в «кабинете» даже окна не было, и паять микросхемы приходилось при желтом свете настольной лампы. На зрение он пока что не жаловался, но канифоль то и дело жгла пальцы, а припой ложился неровными каплями, норовя проплавить зеленый пластик. Стол был расположен так, что Андрей сидел спиной к двери, и это нервировало; дважды ему послышалось, что его окликнули по имени, а на третий раз действительно пришел Федор. — Как делишки? — поинтересовался он. Выглядел уже вроде бы, посвежее, может быть вздремнул у себя часок, как с «пассией» разобрался. Андрей откинулся на спинку стула. — Сейчас стол двигать буду. — А я думал ты не из мнительных, — задумчиво протянул Федор. — Я не мнительный. Не хотелось весь год дергаться от навязчивых мыслей, что сзади на шею могут набросить удавку; откуда только такое взялось в его голове. Перестановку в комнатах делать не возбранялось — в пределах разумного, само собой — поэтому пришлось потесниться еще и шкафу. Это Федор, конечно, вовремя заглянул. — Наши вернутся скоро. — Ага, — Андрей присел на краешек стола и удовлетворенно осмотрел рабочее место. Так стало спокойнее. — И злые опять, потому что начальство все мозги выклевало. Независимо друг от друга, им показалось, что Ваня-который-океанолог был любимчиком Платона Никитича; сто лет знакомы, фотографии его во всех журналах и на научных выставках. Эксперт по полевым базам и дрейфующим станциям, лауреат пятого-десятого, куда-тебе-до-него. На его фоне Ваня-метеоролог выглядел куда более пробивным и самостоятельным, как специалист. «Не осуждай и не обсуждай», — гласило одно из правил в выданной перед отплытием «памятке полярника». На бумаге все выглядело куда проще; да Андрея и самого то и дело осуждали и обсуждали, иногда даже не стесняясь его присутствия. Стрессоустойчивость стрессоустойчивостью, но вдарить особо болтливым порой хотелось от души. — Ладно, пойду к себе, — после минуты неловкого молчания сказал Федор. — На свиданку к треснувшему кожуху. Андрей удивленно поднял брови. — Уже? — Уже, — вздохнул тот. — Все новое со старыми дырами. — И у меня чертовщина всякая творится, — признался Андрей. Из корпуса в корпус одному было идти жутковато. Кому скажи — засмеют. — Подожди, — сменил тему он, и достал с полки шкафа найденный плеер. Взял с собой из каюты на дежурство, но сквозь музыку то и дело пробивались посторонние звуки. — Вот, бери, — он протянул плеер Федору. Тот вроде посмелее будет. И кассеты вдобавок отдал: один черт, музыка с настроением не совпадала. Федор опешил. — Ого, — он с восхищением уставился на подарок. — А у меня ведь был такой же, но посеял где-то, и вот, надо же, — бегло посмотрев кассеты, он расплылся в улыбке. — То, что надо, Андрюха. Спасибо тебе, — и обнял в порыве радости, чуть в обе щеки не расцеловал. — Надо вдруг че — обращайся, — заверил он. — Ну все, я полетел. Под такой аккомпанемент его агрегаты обязательно покорятся. Когда Федор ушел, Андрей нехотя снова взялся за паяльник.

***

— А дети сейчас верят, что там после максимума очков мультик будет, прикинь, — Слава кивнул на пиликающую игру у Андрея в руках. Он в «Волк и яйца» набрал заветные цифры в первый же день, как ею обзавелся. — Ну, потом доработают, может, — Андрей отложил игру на стол. — Придумают, как мультик вставить туда. Вдруг вот ты и придумаешь, как раз. Слава был подозрительно экипированным для внеурочного времени; с ужина прошел уже час, и Платон Никитич сказал, что срочных работ на сегодня больше не предвидится. — Мы в футбол играть идем, — сообщил он. — Пошли с нами. Точно, Федор ведь обещал всех собрать. День был ясным и безветренным, но погода здесь была явлением обманчивым, и подхватить пневмонию было делом плевым. Комбинезон с начинкой из верблюжьей шерсти от холода спасал на отлично, но превращал тело в неповоротливый мешок — гляциологи и прочие «выездные» специалисты старались переходить на импортную экипировку. Андрей не был условно «выездным», да и заработать на последние писки полярной моды пока не успел. Куртку подогнали — и на том спасибо; Платон Никитич запарился, чтобы все в экспедиции на снегу выделялись яркими пятнами, и разодел их как младшую группу детского сада на прогулке. Отечественные же вещи придерживались более сдержанной цветовой палитры. Роль ворот выполняли брошенные на утоптанный снег рюкзаки, прямо как в детстве за школой. — Федоры, Феденьки и Федорóвичи — налево, — скомандовал Слава, положив мяч на центр импровизированного поля. — Вани, Ванечки, и прочие выдающиеся личности, то есть я — направо. Играем до трех голов. Замай и Платон Никитич в такой забаве участвовать отказались. Бегать при полном антарктическом параде было тяжело, но от азарта усталость почти не чувствовалась; Андрей был рад, что на ворота запихнули не его, а Федю, по справедливому решению на «камень-ножницы-бумага». В команде соперника вратарем был Ваня, тот, что обычно носил очки, но перед матчем снял, потому что «разобьете же, знаю я вас». Первый гол забил Федор, после чего Слава тут же повалил его в снег. Судьи на их матче не было, поэтому Андрей обвел Ваню-полузащитника и тут же забил второй. Слава возмущался, что так нечестно, и засчитывать нельзя, но теперь уже Федор уложил его в сугроб. Футбол временно перешел в игру в снежки, где уже каждый был сам за себя. В пылу битвы Андрею знатно напихали снега за воротник; без темных очков солнце слепило глаза, и он не видел, кто конкретно, так что на всякий случай отомстил всем, до кого смог дотянуться. Они с Федором выдохлись, а Ваня филигранно закатил мяч в ворота, как будто Федя был в них просто украшением. — Дятел ща аплодировать выйдет, — Слава сам же и похлопал рукавицей о рукавицу, отряхивая снег. — Ну ты молорик. Ваня молча пнул в него мячом, но пробить броню многослойной экипировки было сложно, так что Слава только разразился смехом. А потом Федор забил победный гол. — Ну я и не сомневался, — раскланялся он под одобрительный и не очень свист. — К вашим услугам. Андрей мог бы составить диаграмму на стене, как в детективах — булавками приколоть бумажки с именами, и соединить их меж собой красными нитками: эти двое дружат, эти двое дружат против третьего, а эти двое — они с Федей. Ни рыба ни мясо. Тот все чаще общался с Ваней-метеорологом, потому что над сводками погоды они работали в связке. Тот Ваня совершенно не расстроился, что они проиграли. — Все, пошли сушиться, — он плотнее застегнул ветрозащитный клапан на куртке. — Мне спасибо, всем спасибо. У Андрея в валенки набился снег, шерстяные носки начали промокать. Действительно — как в детстве; в предыдущих экспедициях мужики в футбол не играли. — Мы вас потом реваншем раскатаем, — от души пообещал Слава и, отсалютовав всем рукавицей, направился к жилому модулю. Федор и Ваня-друг-Платона Никитича подхватили рюкзаки-ворота, торжественно доверив Андрею мяч. Так, они с Федей остались на поле вдвоем; тот во время игры то и дело улыбался, хитро, как Андрей и запомнил. Было ли это минутным помешательством, или вина инея на ресницах, но ему показалось, что все стало как раньше. Может быть, по-другому, но уж точно не хуже. Физтех, выпускной. Андрей собрался с духом и выпалил: — Она дождется. Не переживай. Хорошее настроение Феди тут же улетучилось, даже полярный день померк. — Хватит, — он несильно, но уверенно толкнул Андрея плечом, заставляя отступить. — Работы дохрена, не мешайся. И тот остался стоять один, чувствуя себя премерзко. Вот так — не друзья больше, а коллеги по цеху, и то как будто поневоле, как будто они и вовсе не горели идеей зимовки. Нет, Андрей не жаловался и не жалел, просто думал, что мысли сошлись. Что все будет как на сезонках, потому что изолированность от внешнего мира его не пугала. Его пугал такой Федя. Разговоры сквозь сжатые зубы, подколки, которые из разряда дружеских шуток переросли в ехидство и били иногда совсем уж по больному: «Почему Дятел доколупался до Андрея? Потому что он то еще бревно», и все в том же духе. Он такого не ожидал, но в долгу не оставался. — Нам все равно придется общаться, Федь, — вдогонку ему крикнул Андрей. Федя притворился, что не слышит; а слух у радиста точно был хороший. Андрей хотел с досады кинуть мячом ему в спину, но сдержался.

***

И они действительно общались; стоило иногда запереть себя во льдах, чтобы оттаять. До конца января ничего не происходило: рутина, рутина, и только рутина. Вылазки на ледники, в которые ни Андрея, ни Федю с Федором не брали. То ли на правах младших, то ли на правах техперсонала. Предохранители горели в совершенно неприличных количествах, и Андрей мог перепаять любой уже почти не глядя, как и резисторы на микросхемах. Все так же, уже больше по привычке, обжигался канифолью до шрамов и круглых дырочек в свитере, которые штопал у себя в каморке при свете лампы. — Завтра будет метель. — А? — Андрей чуть не вогнал иголку под ноготь. Ваня-метеоролог к нему заходил редко, но чувствовалась в нем такая родная усталость советского труженика. — Метель, говорю, надвигается, — чуть громче повторил он. И потер ладони — вчера по указанию начальства сбавили отопление. Федор пригрозил, что в таком случае будет всех звать к себе и греться водкой, но послушался. Федор и без того был достаточно дерзким и перечил начальству, как заправский морской волк. Вторая зимовка, и по сезонкам их с Федей обошел — самый опытный из «молодежи». Доучиться на вторую вышку хотел, и показать Платону Никитичу, как надо «начальствовать». Догнать и перегнать, как тот любил. Но он категорически не любил, когда догоняли и перегоняли его. — Ты слышишь вообще? — Ване уже впору было поймать раздражение, но он терпеливо выдергивал Андрея из мыслей. — Да, — Андрей кивнул. — Я знаю. Виски сдавило, — сказал он. Как обычно, на метель. Примета с детства работала. Надо было на метеоролога поступать. Ваня прищурился поверх очков. — Таблетку тебе дать от головы? Андрей только махнул рукой. — Потерплю. Ерунда, — тут же подумал, что нахрена сказал. Сейчас опять начнется, «ты кому в комитете на лапу дал, что тебе медкомиссию подписали», вот это все; хорошее у него здоровье было, в самом-то деле. И метеозависимым он не был, но весь год без сучкá без задоринки организм работать не мог. А попасть в антарктическую метель было смерти подобно. — Чтоб завтра дальше сортира не высовывался, — наставлял Ваня. Видимо, Андрей больно уж походил на искателя приключений. — Я понял, — он снова оторвался от штопки. Черная нить рябила в глазах, расплываясь мушками. Ваня кивнул и прошел дальше по коридору, видимо, предупреждать воинственного Федора. Хотелось курить, и Андрей пожалел, что как слабак взял с собой заначку, хоть это и не одобрялось в экспедициях. Хоть он пять месяцев назад и бросил в очередной раз; была у него такая тенденция — завязывать с куревом перед сезонными работами, а во время или после начинать опять. Федя вот молодец, года три не притрагивается уже, а Андрея хватало максимум на год, а потом в жизни обычно случалось что-то, от чего выдержка рушилась, как карточный домик. Завтрашние выезды у всех отменились, а это значило, что и спину на камбузе нужно было держать ровнее, и разговаривать вежливее, чтобы не выделяться. Андрея в последние дни завалили бумажными отчетами, как будто в каждом сгоревшем предохранителе виноват был лично он. Ну, или ему так казалось. Вчера же случились первые перебои в связи, и «Восток» не вышел в эфир в назначенное время; Андрей готов был поклясться, что Федя побледнел. Мимо шел, хотел было подойти, но так и не решился. Потому что вообще-то, они договорились это не обсуждать, но Андрей поначалу не мог. Потому что: станция «Восток», 1982 год, пожар; и погибший, и выжившие объявлены героями, в невероятных условиях пережившие зимовку. Андрей первым это упомянул, по наивности, когда они только познакомились, на что Федя тогда достаточно грубо его оборвал: — Брехня. Погибших было двое. — Как двое? — не понял Андрей. — Вторым был мой отец, — с едва сдерживаемой злостью сказал Федя. — А его как будто вообще не существовало. У Андрея тогда внутри все оборвалось. Он представил, что Федя, в момент пожара находящийся на своей первой вахте на «Мирном» уже как радист, вызывает «Восток». И радист «Востока» не отвечает на позывной. Потому что там, на самой северной советской станции полыхает пожар, который вот-вот унесет жизни двоих людей, один из которых так и будет числиться пропавшим без вести. Но сводки имеют свойство правиться, вылизываться и цензуриться. Естественно, Федина мать не могла в одиночку тягаться с бюрократической машиной. Андрей тогда не знал, как успокоить товарища. А Федя сказал, что чисто из принципа хотел бы попасть на зимовку на «Восток». Там после несчастного случая в верхушке произошли неожиданные рокировки. — Я с тобой, — тоже решился Андрей. Федя улыбнулся. Тогда Андрей в очередной раз начал курить. На «Восток» по распределению отправляли только самых опытных, сплоченных, а «Паноптикум» был неплохим тренировочным полигоном для новичков. Андрея уже задевало, когда его так называли. Что его с ходу считали незрелым пацаном, с которым нужно будет нянчиться. А он брал пример с ровесника Федора и старался бриться пореже, чтобы не выглядеть, как старшеклассник. Но всерьез его как будто и не воспринимали и со щетиной. С Федей нельзя было поговорить об «Эдельвейсе». С Федей вообще много о чем теперь нельзя было поговорить. На часах было уже девять — Андрей так заработался, что забыл про время. Решил из вежливости заглянуть на камбуз, где сегодня дежурили Ваня-океанолог и сам Платон Никитич. Четверги Андрей не любил, потому что не любил рыбу, но рис с овощами был вполне сносным. Не пингвинов же им тут есть, как шутили полярники. Хотелось лечь спать пораньше — от подступающей метели уже звенело в ушах.

***

После прогноза Вани мело два дня; с первыми же снежинками давление в черепе у Андрея чуть ослабло, и перед глазами перестало все плыть. Он сказал Платону Никитичу, что ему для работы нужна более яркая лампа, на что тот сказал, что подумает, откуда ее выкрутить. Пока он думал, у Андрея в глазу лопнул сосуд, и его теперь жгло, будто мыло попало. А Федор, недолго думая, притащил мощную настольную лампу с пустующего пока что стола в лаборатории. Вот заедут сезонные специалисты — пусть разбираются сами, «а то ты, Андрюха, совсем без зрения останешься». Платон Никитич потом сдержанно его похвалил, вот молодец, Федор, не оставил коллегу в беде, а то он сам свои проблемы решать не умеет. Андрею хотелось, чтобы метель поскорее унялась, и всевидящее око начальства снова обратило взор на красоты океана. Но за два дня пурги их завалило почти по самые окна. Два дня все свободное время Андрей и Федор рубились в шашки в комнате досуга. Даже генератор перестал выкидывать фортели, и «Паноптикум» будто погрузился в спячку. Федя практически не выходил из радиорубки. Хотелось курить. Эта мысль уже становилась навязчивой, и Андрей терпеливо заедал ее карамельками и стыренным из кухни рафинадом; сладкого тоже хотелось, но оно не отвлекало. Не отвлекали и шашки, а потом Федор куда-то потерял одну белую, пока мухлевал, и ее теперь заменяла пластиковая крышечка от бутылки. — Молодые люди, — окликнули из-за плеча. Платон Никитич, конечно же. Андрей дернулся и инстинктивно посмотрел на круглые часы на стене. Им полагалось еще пятнадцать минут отдыха до конца обеда. — Дело есть. К тебе, Андрэ. «Игоревич», стоило бы добавить, чтобы уж наверняка. — Слушаю, — Андрей повернулся к нему вместе со стулом. Федор фыркнул, прикрыв рот кулаком. В руках у Платона Никитича была коробка с, как он сказал, пленками с фото, которые надо было отнести в проявочную. Потому что стараниями океанолога, гляциолога и лучшего полярного фотографа Ивана Евстигнеева, у них уже собралась коллекция уникальных кадров. — Только не открывай, а то засветишь, — Платон Никитич поставил коробку на стол. Почему Иван Евстигнеев сам не забрал свои драгоценные пленки, история умалчивала. Андрей кивнул. До конца обеда оставалось еще десять минут, но, видимо, для него он уже закончился. — Охренел совсем, — вынес свой вердикт Федор, когда начальник гордо удалился. Ходил всегда так, будто аршин проглотил, потому что был здесь ниже всех. Даже очкарик Ваня обгонял его на пару сантиметров. — Да ладно, — Андрей посмотрел на кружку с недопитым компотом и вздохнул. — Лучше сразу сделать, а то не отвяжется потом. Федор закатил глаза. — Больно много чести. И так всегда: делаешь что-то вовремя, значит, пытаешься выслужиться. Не делаешь — попадаешь в немилость руководителя. В результате к концу сезонных работ в конфликте обычно была добрая половина экспедиции. Андрей уже к этому привык, и морально готовился, что на зимовке грызни будет в два раза больше. Проявочная находилась в соседнем корпусе, а за бортом по-прежнему мело. Андрей наскоро нахлобучил шапку и накинул куртку, запрятав под полý коробку с пленками. Бежать было недалеко, иначе бы не отправили — плотная стена снега сильно искажала зрение и пространство. Может быть, Федор и был прав — ведь его по какой-то причине гонять не стали. Андрей захлебнулся снегом сразу же, как открыл дверь; он набивался под капюшон, в валенки, и двигаться надо было быстро. А самое главное — не дать непогоде промочить коробку с кадрами, а то его точно высадят ночевать на льдину. Добежав, Андрей оглянулся через порог. Чувство, что он был не один не отпускало — да оно и с ночи висело над ним гнетущим грузом. Казалось, что возле койки кто-то замер, стоило только закрыть глаза. Вот и сейчас: коридоры корпуса были пусты, но как будто не полностью, и Андрей, едва не оступаясь на покатых ступенях, понесся в проявочную. Дверь была плотно закрыта. На два стука никто не отозвался, на третий открылась тонкая щель, из которой лилось красное свечение. Работа шла полным ходом. — Принес? — Ваня вытянул руку. Хотел поскорее забрать коробку и отделаться от гостя. — Ого. А я и не знал, что ты разговаривать умеешь, — брякнул Андрей. Пленки так и покоились у него под курткой. Ожидал, что расфуфыренный океанолог-и-кто-угодно по совместительству отреагирует вспыльчиво, но тот удивил, улыбнувшись уголком рта. — Привет, что ли, — и приоткрыл дверь чуть шире, приглашая в свою святую святых. — Привет. Контакт налажен, можно и пленки отдать. Ваня кивнул в знак благодарности и поставил коробку на стол рядом с бачком, наполненным проявителем. Пахло химикатами. Тут же стоял фотоувеличитель и калибровщики, крутились спирали пленок. В красном свете проявочная выглядела жутковато, по углам скопились кровавые сгустки теней. Уже готовые кадры были развешаны по комнате на прищепках; Андрей прошелся мимо, как зачарованный рассматривая частички их жизни. Вот они, невыспавшиеся и серьезные грузятся на судно, гуськом проходя по трапу; вот черно-белое море, небо с трещинами туч. День рождения Андрея. День рождения Феди. Новый год и поднятые бокалы с шампанским, которого на корабле быть не должно, но «в честь праздника можно». — Нравится? — спросил Ваня, как будто несмотря на стаж, все равно хотел одобрения. — Ага, — Андрей осторожно потрогал край фотографии, на которой было запечатлено отчаливающее судно. Обратно на большую землю. — Можешь забрать, как подсохнет. — Правда? — Правда. Они за все время и парой слов не перекинулись — все некогда да некогда — а тут вдруг такая щедрость. Ваня уважал «Зениты», собирал коллекцию — похвастался, что у него есть фотоаппарат из 50-х, когда они еще только начали продаваться. И самый новый — «Зенит-12сд», приобрел буквально перед зимовкой. По скромному мнению Андрея, Ваня был самым загадочным членом экспедиции. Держался особнячком от техперсонала, в основном общался с Платоном Никитичем или вторым Ваней по долгу службы; в комнате досуга появлялся редко, но как будто присутствовал одновременно везде и всюду. Веяло от него одновременно опасностью и ледяным спокойствием. И глаза у него были такие же. Ледяные. — Я пойду? — почему-то Андрею нужно было разрешение. — Иди, — Ваня щипцами выловил очередной пласт фотобумаги и нахмурился. — Хотя, стой. Помнишь такое? Андрей прищурился сквозь красную пелену. В кадре были они с Федей — стояли возле радиорубки; Федя держал руки в карманах, а Андрей будто оживленно жестикулировал, указывая пальцем тому в грудь. Это совершенно точно были они, захваченные объективом «Зенита» в пылу ссоры. У Андрея вдруг пересохло во рту. — Не помню. — Вот и я, — Ваня потер шею. Объяснений этому фото не было; Ваня так и держал его щипцами, как насекомое, когда Андрей уходил.

***

После метели пришли пингвины — пять шустрых аделек — выстроились рядочком возле жилого модуля, смотря прямо на окна каюты Андрея. — Орнитолог, братаны твои пришли, — позвал Слава. О том, что его так прозвали с первого заезда, мог знать только Федя; и растрепать остальным тоже мог только он. Что было странно, ведь треплом Федя не был никогда. Андрею даже польстило быть исключением. Кормить пингвинов не разрешалось, да и подходить к ним тоже, чтобы не сбивать с толку. Однажды в марте сезонная экспедиция застала их линьку, когда адельки выглядели взлохмаченными, как первоклассники на перемене; один из них, чуть ли не спотыкаясь и падая, резво ковылял за Андреем, до последнего не веря, что он не большой пингвин. Чуть ли не камешек дарить собрался, вместе с крылом и сердцем — была у них такая традиция пингвиньей верности. Выпросил таки рыбешку, но не с рук, а как будто сам поймал, и утопал к своим. Искать спутницу жизни среди себе подобных. Эти же заявились как на перепись населения. Галдели так громко, что перебудили даже тех, кто еще не ложился — Ваня с верным «Зенитом» наперевес выскочил, наспех одетый. Пингвины вразвалочку топтались по снегу и медленно, но верно обступали Андрея. Он поднял руки, чтобы их не трогать; несмотря на милый безобидный вид, клювом дать могли так, что в ладони будет дырка. Он на морозе старался закутаться как можно сильнее, что между шарфом и шапкой торчали только глаза. Грациозно ходить по льду тоже, естественно, не получалось. За кольцом из пингвинов так же мелкими шажками кружил Слава, таки норовя подсунуть им куски мороженой рыбы. — Ща тебя запрягут яйца высиживать, Андрюха, — пропыхтел он. — Аделька, — подсказал метеоролог Ваня, протерев иней с очков. — У него своих-то яиц нет, куда ему еще чужие. Федя всегда умел попасть в нужные паузы, чтобы его услышали. И его услышали. Конечно, ведь смотреть на пингвинов вышли все, кроме Платона Никитича. — Ты че? — не понял Слава. — С дуба рухнул? Один из пингвинов требовательно клюнул Андрея в рукавицу. Тот шикнул на «сородича», и прикрыв глаза ребром ладони, уставился на Федю. Из памяти как будто что-то вырвали, залепив дыру пластилином, будто отдали часть кому-то другому, не спросив. — Что я сделал? — прямо спросил Андрей, но звуки замерзали и рассыпáлись тишиной. Одними губами, потрескавшимися от мороза и сухого воздуха. Федя не ответил, потому что это было бы слишком просто. Слава пожал плечами и кинул аделькам еще кусок рыбы.