3.

«И если мы опять переживем этот цикл, пойми — значит нам повезло»

— из дневника Ф.

После ныряния в сугроб и поисков Феди в метель Андрей слег на два дня. Пока за бортом мело, он полностью выпал из жизни станции, борясь с волнами накатывающей температурой и кошмарами. Иногда их прерывал Замай, в очередной раз стягивая с него штаны, чтобы сделать укол; Федор приносил поесть и что-то говорил, но Андрей не помнил, как будто еще не полностью протрезвел после водки. Снился Федя. Настойчиво просил Андрея проснуться. Он твердо решил, что больше никогда не будет пить. Да и после предыдущего раза не с кем было — кажется, относиться к нему стали еще холоднее. Как будто это он метель вызвал, что стерла Федины следы ластиком стихии. Как будто ему не надо было и дальше жить с этим. В чем угодно бы уже обвинили, лишь бы с себя часть ответственности скинуть. В радиорубке дела обстояли из рук вон плохо — телеграфный ключ отказывался служить верой и правдой, позывные не отстукивались, и по внешнему миру можно было уже отыграть панихиду, изолировавшись внутри своего полярного пузыря. Несколько кабелей лопнули, как будто оплетку облили кислотой; поломки в последнее время происходили такие, что без мата и не объяснить. Андрей чувствовал себя космонавтом, которого забыли забрать с орбиты. Он смотрел в пустоту световых лет туда, где еще теплилась жизнь. Но его там не ждали. Телеграмм не было: ни сюда, ни обратно. Это как поехать на картошку после дождя и завязнуть на подъезде к полю. Всюду грязь, злые и голодные люди, которые не знали, когда так успели задолжать родине, что теперь всю жизнь расплачиваться. — Херовый из тебя радист, — сказал Платон Никитич. — Рыба с головы гниет, — Андрей уже бы и в драку полез, потому что, ну что ему грозило? Пара лишних синяков? — Так что мискузи муа, Платон Никитич, — вежливо добавил он и вышел из рубки. Вслед ему донеслось преисполненное праведным гневом, что вообще-то «мискузи» — это не на французском. Андрею было по барабану. Но на этом конфликты не закончились. Первая неделя после пропажи Феди была адом, потому что все пытались делать вид, что ничего не произошло, чтобы не тронуться головой. Слава с — неожиданно — Ваней-в-очках тоже приложились к заветному ящику в кладовой, но в более умеренном количестве. Все знали, но никто не сдал. А потом Платон Никитич, в очередной раз испортив всем аппетит на завтраке, приказал Федору снова убавить отопление. Дважды за зимовку — не перебор ли? — Народу на станции мало, для лаборатории хватит и оптимального минимума, — мотивировал Платон Никитич. Мол, застряли мы тут, корабль неизвестно когда придет, успеется ли до конца зимовки. Топливо на станции завозили с запасом, потому что из-за технических и погодных условий задержаться на месяц-другой было распространенной практикой. Погрешностью, не более. — А мы как же? — подал голос Слава. — А никак, Славочка, — ехидно ответил Федор. — В очереди, где Там, — он указал пальцем в потолок, — жопы целуют, наше сиятельство первым стоит. Андрей непроизвольно вжался в стену вместе со стулом, чтобы искрами от скандала не зацепило. А полыхнуло знатно. И никогда в жизни уважаемый поневоле французами Платон Никитич не слышал столько правды о себе. О том, какой он на самом деле никчемный начальник, что носится со своими наградами как курица с яйцом, как всех заебал его наигранный акцент, про который он иногда забывал и говорил на чистом русском. О том, как пытался всех стравить сначала друг с другом, а потом вон «Андрюху козлом отпущения сделал», и чтобы подавился он сэкономленным топливом. Андрей потер холодные ладони, пока на камбузе все притихли, смотря, как Федор и Платон Никитич мечут друг в друга стрелы из противоположных углов. — Федор прав, — влез вдруг Ваня-океанолог. — Мы тут от холода подохнем, если отопление на минимуме перемерзнет. Это было внезапным выбором стороны; почему-то Андрей считал, что Ваня до последнего будет поддерживать начальника, чтобы оставаться на хорошем счету. Мерз бы вместе с ним, притворяясь, что это полезно. — Тогда устраиваем голосование, — не сдавался Платон Никитич. До последнего не хотел терять авторитет. — Я против, — сразу сказал Слава. — Если кого-то на большой земле беспокоит наша пропажа, они уже начали искать транспорт. Так или иначе, ты тут до старости, что ли, жить собрался? Так хер, все равно не хватит. А так, топлива достаточно, так что прижми уже зад и заткнись, пожалуйста, — он не хохмил, как обычно, обнажая болезненный слой искренности. — Если бы я за что и голосовал, так это за нового начальника, — он встал, и по пути к выходу пожал Федору руку. — От души, товарищ. Все хотели бы сказать то, что сказал Федор, и Андрей кивнул, поймав на себе его взгляд. Находиться в обществе Платона Никитича иногда было невыносимо. — Я не могу ни с кем связаться, — пожаловался Андрей, когда Федор, чуть успокоившись, сел рядом с ним. — Я правда по несколько раз в день пытаюсь, пытаюсь разобраться, но никак не могу понять, что повреждено. Он заменил все кабели, которые мог, обмотал изолентой пробитые оплетки, но сердце радиорубки выдавало прямую линию. С сегодняшнего дня начала барахлить и внутрянка. — Станция умирает, — сказал вдруг Федор. Выставка «Паноптикуме» подходила к концу. А они были главными диковинками здесь, подставленными под слепые очи полярного кошмара. Андрея напугало то, с каким безразличием он произнес: — И мы.

***

Федор клялся, что не сбавлял отопление, но в каютах было до зубовного скрежета холодно. В полушутку предложил спать вместе, ведь «так теплее», и Андрей был готов уже согласиться, потому что ночью было хуже всего. Потому что она никак не наступала, дразня, как образ из далекого прошлого. А кошмарам было все равно, когда стиснуть терновый венец на бедовой голове. Несколько раз Андрей видел, как ему казалось, Федю, стоящим под окном; однажды он даже подорвался и снова выскочил на мороз раздетым, но лишь получил взбучку от Замая. «Лечишь тут его, лечишь, — с горечью плюнул тот. — А он о себе не думает». Феди больше не было. Андрей это понимал, но «Паноптикум» хранил воспоминания, проигрывая их, как кинопленку. «Паноптикум» копил в себе их страхи. Утренние и вечерние обходы станции оставались каким-то мнимым островком стабильности на треснувших льдинах безумия. Андрей зашел в подсобку, чтобы взять инструменты; собирался зайти к Федору на обратном пути и отдать. Пропала одна из отверток, и никто не признавался, что брал и посеял. Вылазки на полевые работы временно прекратились, потому что все были слишком обеспокоены «здоровьем» генератора и связью. Над радиорубкой два дня горела аварийная лампочка, пока Андрей не сдался и не выкрутил ее к чертям собачьим. Электронике здесь нельзя было доверять. И никому нельзя было. Себе особенно. Да еще и свет вчера какой-то странный видели, Славка рассказывал. Андрей как-то умудрился все проспать — еще не хватало, чтобы проводка фейерверк устроила. Один из шкафов был приоткрыт, и это напрягало. В разломе щели виднелась дятловская ярко-оранжевая куртка, и Андрей подошел ближе. Его не было на камбузе утром, и они посчитали, что начальник решил так показать свое превосходство. Назревал бунт. Он не успел даже взяться за ручку, как дверца вдруг распахнулась, исторгая из себя куртку вместе с содержимым. Радиовещание мыслей погрузилось в белый шум, когда Андрей ударился спиной и затылком об пол, придавленный весом человеческого тела. На него уставились побелевшие безжизненные глаза, запавшие глубоко внутрь, как у сломанной куклы. Из шеи торчала отвертка — вот она, нашлась! — воткнутая под углом, как консервный нож. Андрей замер в ужасе, распластавшись под трупом; кровь еще не подсохла, пачкая его мазками мерзких улик. От шока трясло, и моментный паралич спал, уступая место давящей грудь истерике, от которой хотелось бежать прочь, пробивая стены. Трупное окоченение у Платона Никитича еще не успело развиться, а у Андрея, кажется, уже началось. Он бы закричал, если бы легкие не сковало, но сил хватило только на то, чтобы свалить с себя покойника. Пахло смертью, неуловимо, потому что разложение еще вообще не должно было начаться, но мозг уже рисовал картины, пытая рецепторы фантомным запахом гнили. Кто-то убил Платона Никитича. Нужно было сообщить всем, убийце в том числе — желудок свело от догадок, которые было невозможно переварить — и Андрей, цепляясь за шкаф, нетвердо поднялся на ноги. Зажал нос и рот ладонью, чтобы перетерпеть, чтобы захлебнуться желчью, если не получится. Хотел рвануть по коридору, но смог только опереться плечом о стену и побрести прочь. Оставить как есть, и чтобы тело нашел кто-то другой? Отпечатки Андрея были везде, кроме, наверное, самой отвертки, но он не был уверен. И взгляд, этот взгляд прозрачных рыбьих глаз будет теперь преследовать его в кошмарах. За поворотом на него чуть не налетел Замай. — Ты чего? — ахнул он. Указал пальцем куда-то в грудь; Андрей опустил глаза и увидел бурые пятна, въедающиеся в распахнутые полы куртки и вязаные петли свитера под ними. — Это не моя кровь, — Андрей выдохнул через нос, но даже так чувствовал трупный запах. Хотелось содрать с себя всю одежду и сжечь. — Дятла кто-то убил. Замай подошел к нему вплотную, положил руки на плечи. Андрею показалось, что тот принюхивается, видимо, пытаясь учуять алкоголь. Потом еще раз окинул взглядом кровавые пятна, и сказал: — Показывай.

***

Они собрали консилиум. Набились всем составом выживших в подсобку, в которой и так было нечем дышать; Замай официально констатировал смерть, заявив, что Платона Никитича убили не ранее как во время завтрака, на который в положенное время сегодня никто не явился и так. Сбили режим, и на камбузе в разных комбинациях видели друг друга где-то с половины девятого. Каждый был подозреваемым, но Андрей дергался больше всех, потому что обнаружил тело, которое уже успели упаковать в спальный мешок, но он видел будто сквозь. Видел пробивающую плоть и жилы отвертку, залитую кровью шею, лицо, застывшее до тошноты симметричной маской. Андрей попытался просочиться мимо Славы, который оккупировал дверной проем. — Куда? — тот толкнул его обратно в комнату. Андрея последние несколько часов мутило уже не переставая. — Подышать, — сквозь зубы ответил он. У него даже не было времени, чтобы переодеться или отмыть кровь. Судя по тому, как стянуло щеку, она была и на лице. Его чудом все еще не вырвало. Его чудом еще не объявили убийцей. — Вот разберемся и пойдешь, — твердо сказал Слава. — Мне херово. — Всем херово, — Слава без сожаления посмотрел на то, как Андрей прижимает костяшки пальцев к губам, едва не разбивая. Казалось, желудочный сок готов был хлынуть уже через нос. — Но скрутило только тебя. — Так может потому, что он нашел тело? — озлобленно ввернул Федор. Андрей сдался и привалился к стене. Слава задумчиво произнес: — Вы двое были с Дятлом в конфликте больше всех. — Хочешь сказать, что мы сговорились? — Федору даже не надо было входить в контакт с огнем, чтобы вспыхнуть. — Хочу сказать, что если ему совсем невтерпеж, то в углу стоит ведро, — Слава явно дал понять, что из подсобки сегодня никто не выйдет. А с его без пяти минут двухметровым ростом бразды правления было захватить не так уж и трудно. — Дожили, — Андрей закрыл глаза. — А если кому поссать приспичит? — Ведро универсальное. Конечно, не стоило ждать, что кто-то пожалеет Андрея или его бедный желудок. Внутри как будто ворочались змеи. Он уже смирился с тем, что не дотерпит, и его стошнит прямо здесь, лишь бы полегчало. Все так же пахло кровью и восковой коркой, бальзамирующей кожу. И они были заперты с трупом, как в космосе или в тюрьме. Андрей никогда раньше не видел мертвых, убитых людей так близко, поэтому не знал, как реагировать. Его к такому не готовили. Он обнял себя и присел на корточки возле стены, стараясь не смотреть на синий сверток спального мешка. При рождении — пеленка с синей лентой, после смерти — импровизированный саван такого же цвета. Особой скорби не чувствовалось, от чего становилось еще хуже. Как же они озверели здесь, одеревенели изнутри, что и топор мог бы высечь лишь пару щепок. Расследование заходило в тупик, потому что, по их же словам, со вчерашнего дня с Платоном Никитичем не общался больше никто. Обвинять кого-то напрямую побаивались, ведь среди них находился человек, способный равнодушно воткнуть другому в шею отвертку и спрятать в шкаф. А потом Ваня-океанолог поднялся со своего места. — Если мы сейчас тут все перегрызем друг друга, легче не будет, — он стойко выдержал обращенные на него взгляды. — Давайте признаем, что Дятла недолюбливали все, — он кивнул на спальный мешок. — Внезапно, — присвистнул Замай. — А я-то думал. — Что я его отпевать громче всех буду? — Ваня вопросительно поднял бровь. — Типа того. — Он тоже так думал, наверное. Слава даже временно покинул свой пост у дверей и прищурился. — А к чему ты, собственно, ведешь? — Убийца выдаст себя сам, — с интонацией заправского детектива сказал Ваня. — Рано или поздно. И дело даже не в том, что кто-то с ним разосрался или кто-то не может смотреть на его тело. От этих слов Андрей и Федор напряглись. Все молчали, но как будто мысленно уже распределили их имена под номерами «один» и «два» в списке подозреваемых, и у них больше не было права слова. — Но здесь что-то происходит, — сказал второй Ваня. — В очках постоянно отражается что-то неуловимое. Я ведь не один такой? Андрей первым покачал головой, за ним подтянулись остальные. С каждым произошло что-то, что он не мог объяснить. Пропажа Феди хоть и начала отходить на второй план — как так можно — но висела над ними, как балдахин. А теперь еще и смерть Платона Никитича. Тоже, поди, будет приходить во снах и стоять возле кровати; Андрей и так уже почти спать и есть перестал, а выживать как-то надо было. — Надо убрать его отсюда, — сказал Замай. — Ничего мы так не решим, мужики. Слава не стал возражать на этот раз, взглянул на Андрея и мотнул головой в сторону выхода, мол, иди раз надо. Андрей хотел было огрызнуться — дошло наконец, что нельзя запирать паникующего человека в одной комнате с трупом — но его опередила пожарная сирена. По ушам дало так, что чуть барабанные перепонки не лопнули; он в ужасе рванул в коридор, где уже вовсю мигали аварийные лампочки. — Из дизельной херачит, — на бегу выдохнул Федор. Дыма пока не чувствовалось. — Давайте, валите на улицу, а мы с Андрюхой проверим, — и жестами погнал всех к двери, как предписывала инструкция. Нехотя, его послушались. Замай гуськом увел оторопевшую группу в сторону пожарного выхода, пока Федор с Андреем понеслись к дизельной. Их шаги удваивались, утраивались на переходе через машзал; они переглянулись, чтобы убедиться, что не спятили. Уверенности не было. Как не было и возгорания. — Походу сигналку заглючило, — Андрей с облегчением привалился к стене. В ушах звенело; он повернулся к рубильнику и дал отбой. — Надо провода еще раз перебрать. «Паноптикум» выигрывал в начатой им же игре. Станция не давала расслабиться, залезая под кожу своими ядовитыми щупальцами, пробирая страхом до самых недр. Их пугали призраки «Востока», погибшие в огне полярники — как будто это была прощальная весточка от Феди. Это был знак, что им нужно бежать отсюда, вызывать подмогу, потому что здесь творилось что-то хтонически необъяснимое; день за днем, минута за минутой оно ввинчивалось в мозг, подменяя мысли и чувства. — Я уж думал, это конец, — Федор вытер бледное лицо ладонью. А в подсобке все так же лежал труп. — Скажи мужикам, что ложная тревога, — Андрей с недоверием покосился на рубильник. В выключенном состоянии его держать было нельзя по технике безопасности, которую никто не отменял. — И за работу. Нужно было максимально занять голову и руки, чтобы выгнать оттуда образ мертвого начальника. Федор кивнул и пошел звать всех с улицы обратно в жилой модуль.

***

Тела погибших полярников начиная с 50-х годов переправляли на остров Буромского для захоронения, если условия были благоприятными: со связью и транспортом. На недорадиста-Андрея смотрели с какой-то немой надеждой, которую он раз за разом не мог оправдать. Периодически «оживала» внутрянка, дразня непостоянством через помехи. Завернутого в спальный мешок Платона Никитича временно упокоили в неотапливаемой хозпостройке, для верности обложив камнями и льдом. Было не из чего и нечем сделать ему достойную могилу — на Буромского для этого сваривали специальные металлические саркофаги, к которым в последующих заездах привозили бронзовые монументы с табличками — и за это было даже как-то совестно. И страшно, потому что Андрею казалось, что его мятежная душа так и будет метаться по полутемным коридорам, а суеверным человеком он не был. Его преследовал Федя — в случайных тенях, в забытьи, в которое он проваливался вместо сна. Говорил, что надо проснуться. Андрей подскакивал на койке в холодном поту и с колотящимся в горле сердцем. В этот раз стуку крови в ушах вторил стук в дверь. Часы показывали девять, и Андрею пришлось знатно напрячь память, чтобы вспомнить: утро сейчас или вечер. Вроде бы вечер — он весь день копался в проводах, пытаясь удовлетворить капризы сигнализации; в семь Замай принудительно отправил его на отбой. И только тогда Андрей, наконец, умылся и кое-как застирал и высушил свой самый теплый и самый несчастливый свитер, а потом вырубился у себя в комнате. Но стоило только заснуть, как: — Андрюх, открой, я по делу. Федор сонным не выглядел. И пришел, действительно, по делу. Хозяйственный такой, в обнимку со спальным мешком и матрасом. У его ног стояла красная тепловая пушка. Андрей подышал на замерзшие ладони. — Вот так сразу? — Да говорю ж, цветы вянут, пока до тебя по холоду дойдешь, — ухмыльнулся Федор. — Ты в соседней живешь, — напомнил ему Андрей. И впустил, не с пустыми руками все же. Обогреватель подкупал, честно говоря. Андрей пожалел, что первым не додумался обзавестись, а остальные, поди, уже растащили по своим норам. — Я вот тут лягу, — скорее уведомил, чем спросил Федор и бросил свои пожитки возле стены. — С нашими габаритами на одной кровати, увы, никак. Вроде и шутил, но черт его знает; Андрей плохо понимал намеки и от девушек, поэтому просто смирился: — Пушку в ноги ставь, вон там розетка. Стыдно было признаться, но он боялся спать один — с закрытыми глазами постоянно что-то мерещилось, что-то слышалось. Может быть, размеренный приглушенный гул работающего обогревателя хоть как-то утихомирит мысли. Стало чуть теплее. — Могу храпеть, — предупредил Федор. — Пинай если что. Андрей вздохнул. — У меня бессонница. Если таки отрубаюсь — кошмары. Могу заорать, но не пинай уж, а то от разрыва сердца помру. К нему тут вообще-то греться совместно пришли, а не нытье выслушивать, но терпеть как-то совсем сложно было. От воспоминаний о найденном трупе штормило до сих пор, хоть к Замаю иди, чтоб валокординчику какого накапал. Ну или сразу водки жахнуть, чтобы память отшибло с гарантией. Славка, вроде бы, еще не все запасы выгреб. А по Федору сразу можно было сказать — хороший собутыльник. И Федя тоже. Был. Андрей боялся представить масштаб горя его матери, которая вот так потеряла и мужа, и сына; о Фединой молодой жене Андрей и вовсе старался не думать. И вообще понятия не имел, куда себя деть теперь. Вот не зря ему с детства говорили: «не мечтай слишком много — рехнешься так». Не стать тебе космонавтом, не выдумывай, и высокий балл не набрать — ты и поступил-то кое-как, вон, на Владика Беседина посмотри — отличник, инженер! А ты, романтик хренов, всю сирень в палисаднике обломал на букеты девчонкам. В смысле, «у Феди жить»? А люди что скажут? Зря сирень весь пубертат ломал, что ли? Правы были, видимо. Мечтал слишком много, вот и поехал крышей. — Правы были, — Андрей вслух согласился сам с собой и голосом родителей в голове. — Че? — не понял его гнездующийся Федор. — Я ебнулся. Андрей лег на кровать и сложил на груди руки. Все еще морозило. Теперь еще и выдуманному Федором образу нужно было соответствовать, а сил уже не было ни на что. Хотелось, чтобы пожалел кто-нибудь, если честно. — Мне тоже хуево. Федор вытянулся на спине под струями теплого воздуха и уставился в потолок. Атмосфера обязывала или рассказывать страшилки из пионерлагеря, или болтать «за жизнь». У кого что, как и с кем не сложилось, например. У Андрея вот ни с кем, включая Антарктиду. — Что будешь делать, когда домой вернешься? — спросил Андрей. — Хотеть обратно, — не задумываясь, ответил Федор. — А ты? Андрей пожал плечами. — И я, наверное. А подумал: «я не вернусь».

***

В дверь снова постучали. Если кто-то еще пришел «греться», то третьему человеку в комнатушку было уже не влезть. Федор стука или не слышал, или старательно игнорировал, накрывшись подушкой. Пришлось вылезать из-под двух одеял и открывать самому. — Чего еще? — Андрей без энтузиазма посмотрел на стоящего в коридоре Ваню-океанолога. — Дятел пропал. — Чего? — Тело пропало, — ровно повторил тот, будто читал сводку новостей. — Объявляю общий сбор, — он заглянул в комнату, где на полу копошился проснувшийся Федор. — Оба, давайте, под моим присмотром. — А не дохера ли ты раскомандовался? — резко выпрямившись во весь рост поинтересовался Федор. — В сортир тоже провожать будешь? — Буду. — А обыскать? — встрял Андрей. — А то, ну, может быть, у меня тут труп под кроватью как сувенир на память. — Жарковато у вас, мертвечиной бы воняло, — парировал Ваня. — Так у нас тут не только убийца, но и трупокрад, — Федор выдернул вилку из розетки, и пушка замолкла. Правила безопасности, опять же. — Не заезд, а цирк с конями. На что Ваня задумчиво изрек: — Технически, это была твоя отвертка. — Технически, это собственность станции, — не остался в долгу Федор. — Вот если бы ему Андрюхин паяльник в жопу воткнули, это я еще понимаю. А так — подотрись своими догадками. Федор злобной походкой направился в сторону комнаты досуга, где они обычно и собирались для обсуждения текущих дел. Андрей почувствовал себя крайним. Мотивы были абсолютно у всех, а Ваня становился все более и более задумчивым, пока конвоировал его до места встречи выживших. Понимал, что его реакция на труп была неоднозначной: плохо могло стать как убийце от шока после содеянного, так и просто свидетелю. Так что невиновность доказать было почти невозможно. Зайдя в комнату досуга, Андрей обомлел. — Че стоишь как неродной? Тебя ждем. На подлокотнике кресла, того, на котором обычно сидел Андрей, боком устроился Федя. Андрей бы кинулся обниматься, если бы у него не отказали ноги, но что-то в этой картине было не так. Федя не мог выжить, вернуться вот так и заявиться на общий сбор. А потом он повернул голову. — Андрюх, ты че замер? Слова Вани-в-очках прошли мимо ушей, потому что все, что Андрей мог видеть — это стекающая по Фединому виску струйка крови. Она была и в его темных волосах, слишком свежая и влажная, линией ложась по шее и просачиваясь под ворот футболки. Одет он был слишком легко, потому что мертвые не мерзнут. Федя был мертв. И кроме Андрея его никто не видел. — Давай-давай, че вдруг застеснялся? — подкалывал Федя. — Садись, пока Замайчик феназепамом не напичкал. Андрей бы уже и не отказался от дозы чего-нибудь убойного, лишь бы не видеть когда-то лучшего когда-то друга с пробитой головой. И сел, потому что своими срывами и истериками и так привлекал слишком много внимания. Федя никуда не девался, хоть Андрей и тряс головой, щипал руки под свитером до синяков и до боли кусал едва зажившие после драки губы. Не терять нить разговора было сложно — конечно же, они опять все разругались — потому что он был готов вот-вот потерять сознание. — Мы с Андрюхой совершенно точно никуда не выходили ночью, — авторитетно заявил Федор. — Готовы поручиться друг за друга, да? — обратился он к Андрею. Тот кивнул, смотря в пол. — Вот видите. — Мы с Ванькой и Замаем здесь сидели почти до утра, — сказал Слава. — Уважаемого Евстигнеева не видели вот только. Все, кроме Андрея, посмотрели на другого Ваню. — О, ща весело будет, — шепот Феди тараканом вполз Андрею в ухо. Он сжал кулаки до хруста в костяшках. Хотелось под любым предлогом бежать отсюда, сказать, что тошнит, это бы уже никого не удивило, может быть, и выпустили бы на этот раз. — Я фотографии проявлял, — спокойно сказал Ваня. — А тело пингвины утащили, — в тон поддел его Замай. — Пропажу обнаружили Слава и Ваня, какие ко мне еще вопросы? — Ваня скрестил на груди руки. — За лопатами пошли, дорожки от снега раскапывать, и вот что раскопали. — Тут главное на самих себя не выйти, — смешливо заметил Федя. — Да, Андрюш? — Заткнись, — процедил тот. Никому не было дела до кошмара, который разворачивался внутри него. — Я не про тебя, идиот, — протяжно выдохнул Федя. — Ты от одних мыслей о покойнике в обморок падаешь, они на тебя и не думают, больно уж впечатлительный. Гадать будут, кто начальника грохнул, и круг замкнется, — он провел пальцем по воздуху прямо перед носом Андрея. — Так и не узнают, кто это сделал. А я знаю, потому что, ну… было мне видение, скажем так. Плюсы быть мертвым, ага. Андрей упорно молчал. Федя упорно разыгрывал драму. — И не спросишь, кто? — Кто? — прошептал одними губами Андрей, поддавшись. — Двойник Дятла. Андрей закрыл лицо руками. Все вокруг были слишком сильно увлечены обвинениями друг друга, чтобы заметить его страдания. Он не мог смотреть на Федину окровавленную голову, шею, на его такую знакомую улыбку, не мог вынести исходящего от него холода. И он нес какой-то бред, что слишком сильно походил на правду. Андрей слушал. — Ты ведь чувствуешь это все, — не унимался Федя, ерзая на подлокотнике. — Двойники, копии, как будто мы сами — я вот тебя видел. Только потом дошло, что зря тебе — настоящему тебе — вмазал. А тогда ведь правда думал: ну все, Андрей мне нож в спину засадил, — он как будто извинялся, а может, Андрею это просто показалось. — Я не понимал, что происходит. Пока не увидел свет. А потом уже было поздно. От его истории по коже ползли мурашки. Потому что Андрей представлял все сказанное до боли живо: вот два лидера, один реальный, другой — плод воображения «Паноптикума», их схватка, кровь, брызнувшая из сонной артерии, проткнутой жалом отвертки. По неоново-оранжевой куртке растекся красный закат, которому вторил закат мертвых глаз. Хотел бы не верить, да выбора не было. Но такое никому не расскажешь. И свет. Перед смертью Платона Никитича тоже говорили о свете. Они продолжали ожесточенный спор, из которого Андрея вычеркнули заочно; да, думали сначала, что притворяется, пока не поняли, что ему на самом деле было плохо. Ну, извини. — Я стоял возле расщелины, — продолжал Федя. — И не знал, как там оказался, почти раздетый. Конечно, хотел вернуться, но лед под ногами треснул. У Андрея будто сердце треснуло вместе с ребрами. Он дернулся, почти вскочил, но обессиленно упал обратно. — Нормально? — спросил его Федор. Отразил от себя все нападки, оно и понятно — это же Федор. — Да, — Андрей потер лицо. Лоб казался слишком горячим, мозг перегрелся и грозил закоротить. — Просто… страшно это все. Прозвучало так по-детски, что слезы на глаза навернулись. И от того, что у мертвого Феди голос дрогнул, когда он договорил: — И когда Дятел погиб, я просто знал, как это случилось. Андрей теперь тоже знал. — На тебе лица нет, — оповестил Андрея Слава. — Я уже переживаю прям, — без тени издевательства сказал он. — Приляжешь, может? Андрей помотал головой. Оставаться с Федей один на один было куда хуже. И где-то там, в расщелине, лежало его тело, по воле несчастного случая погребенное льдом. Федя не просил, чтобы его нашли, чтобы его похоронили, как и подобает полярникам — он вернулся, чтобы предупредить. Нельзя идти на свет, нельзя верить собеседнику — ты сам можешь вогнать себе в глотку отвертку. Быть может, за ними уже выслали транспорт. Шанс один к ста. Как и сказал Федя, круг замкнулся и виновного не нашли. Потому что тело виновного, убиенное его же двойником, пропало во вспышке белого света — «Паноптикум» обзавелся еще одним леденящим кровь экспонатом. — Нам нужно держаться вместе, — сказал Замай. — У нас есть электричество, провизия и лекарства, а значит — все шансы дожить до пересменки. Но происходит что-то… необъяснимое, что ли. Что-то, что пытается нас стравить, — он посмотрел на Андрея, мол, понимаешь, о чем я? Андрей понимал. Если бы не драка с Федей, тот был бы жив. — Надо бороться. Не поддаваться панике. Федор, — тот с готовностью вскинул голову. — Я знаю, что у тебя расход топлива под запись, но следи за ним еще пристальнее. Дурит нас эта станция, ой, как дурит. Федор кивнул. — Принято. — Андрей. Сигналка и связь, — Замай помедлил, прежде чем обратиться. Видимо, выглядел Андрей совсем уж плохо. — Пробуй в эфир пробиться все равно. И внутрянку по графику проверяй. Не работает сейчас, не факт, что через час не заработает. — Есть. Он продолжал вести Федин отчет, где вместо позывных теперь стояли лишь прочерки. Но рутина спасала. — Слава и Иван, — продолжал Замай. — Снегоходы в боевую готовность. Да, знаю, что проверяли, да, надо проверить еще раз. Плюс с Ивана — фотоотчет на будущее. Для истории. Чтобы в этот раз ублюдки ничего не смогли замолчать. Ваня, — окликнул он метеоролога, который крепко завис в своих мыслях. — Поможешь мне провести инвентаризацию оборудования и медикаментов. На всякий случай. Будем записывать и документировать каждый свой шаг. Хоть дневник ведите, если думаете, что поможет не чокнуться. Андрей краем глаза все так же видел сидящего рядом Федю. Уже ничего не поможет, наверное. — Давайте, не хандрить сильно, — наставлял Замай на правах старшего. — Вот выберемся — и хоть в недельный запой все. А пока, всем бдеть и не раскисать. — Классный мужик, — прокомментировал Федя. — Дело говорит. Он как будто стал тем самым Федей, которого Андрей знал с института, точкой опоры, верным товарищем, надежным сотрудником. Его не хватало с самого начала зимовки, из-за их глупых ссор, из-за выстроенного барьера стереотипов и предрассудков, а теперь… Его больше не было в живых. Андрей раз за разом возвращался к этой мысли, пытаясь смириться. Но никак не получалось.

***

Расследование о смерти и пропаже тела Платона Никитича пришлось прекратить по причине коллективного безумия. Андрей, против своей воли знающий больше всех о пугающих обстоятельствах, пуще прежнего отдалялся от остальной группы. Он днями напролет торчал в радиорубке, прилежно отстукивая позывные в черную дыру эфира, минута в минуту, а в перерывах прятался в своем кабинетике без окон. Переехавший к нему в комнату Федор, казалось, начал жалеть о своем решении; он любил поговорить, а Андрея в последнее время на разговоры не тянуло. Федя, вываливший на него кучу информации, исчез сразу после общего сбора. Но Андрей видел его окровавленный висок и кривую ухмылку каждый раз, как только закрывал глаза. — Але, барышня, — в дверь постучали костяшками пальцев и тут же приоткрыли. — Переведите на Смольный. Ладно, все радисты через это проходят. — У меня Горбачев на межгороде, — вяло отшутился Андрей. Обернулся к стоящему в проеме Федору. Тот вроде как старался не подкрадываться со спины, но у Андрея каждый раз душа в пятки уходила. — Тебе идут усы, — выдал вдруг Федор. — Спать идешь? Андрей пропустил комплимент мимо ушей. Бриться было лень. — Иду, — он посмотрел на часы. Почти полночь — опять засиделся. — Как-то медленно идешь. Андрей сделал очередные отметки в тетради. Шестнадцать попыток за день, и только в одной был просвет — ему показалось, что позывной на «Восток» прошел, но связь тут же оборвалась. — Холодно, — негромко пожаловался он. — Уже как-то изнутри холодно. А ведь вчера Федору удалось чуть добавить отопление, да и пушка работала с редкими перерывами, потому что Андрей никак не мог согреться. Уже и куртку не снимал, и спал в замаевской армейской ушанке, но в шариковой ручке замерзали чернила, стоило только ее взять. «Варежки носи, — посмеялся Замай. — Давай на резинки тебе к рукавам пришьем». После того, как Федя вдруг появился из ниоткуда и ушел в никуда, в Андрее как будто что-то надломилось, неровным стеклянным краем царапая внутренности до крови. Может быть, он понял, что чувствовала мать, когда он в старших классах и раннем студенчестве приходил домой под утро, разящий дешевым портвейном и сигаретами просто потому что «так надо было». После знакомства с Федей вроде как остепенился, мать ведь даже радовалась поначалу, только вот потом почему-то запереживала. А потом был выпускной. И после не было уже ничего. — Давай, нам друг за другом следить надо, — Федор печальным вздохом оценил очередную попытку выйти в эфир. — Не доводи себя, Андрюх. Чаю горячего попей и ложись. Ну или водяры. — Да нельзя мне водку, хватит меня спаивать, — Андрей со стоном уронил голову на стол. — В прошлый раз так плохо было, и там что-то произошло, а я не помню нихера, — честно, он пытался. Света, вроде бы, не видел. Снег был кругом и так ослепительно белым. Или видел? Его звали, но он не дошел, потому что был слишком пьяный. Мысли о том дне путались. — Иди пока. Скоро приду. Казалось, мог бы заснуть вот так, сгорбившись и уперевшись лбом в столешницу. Федор недовольно пыхтел за плечом. — Может быть, оно и к лучшему, что не помнишь. Андрей бы ни за что не согласился. Провалы в памяти пугали точно так же, как расщелины в ледниках. Федор не стал стоять над душой и ушел. Андрей посидел так еще немного, но ни Федя, ни связь не желали появляться. Уже начало казаться, что весь этот разговор и вовсе привиделся: от недосыпа, от сбитого режима, от стресса, который давил на грудь бетонной плитой. — Мне правда очень жаль, — сказал Андрей, проведя рукой по боку коммутационного пульта. — Прости. Ему не ответили.

***

Федор слушал что-то рок-н-ролльное, лежа в наушниках на полу. Предлагал поделиться с Андреем, но тот отказался — к середине ночи опять сдавило виски, и он тщетно пытался заснуть, отвернувшись лицом к стене. Вроде бы, начало получаться, но из дремы его выдернул панический возглас из коридора. — Мужики, подъем! Там Ванька! Андрей подскочил на койке так резко, что чуть не свалился на Федора, который полусонно искал свою обувь. Из окна аномальным водопадом били лучи света. «Не иди на свет», — прозвучал в голове Федин голос. Они, наспех собранные, выскочили из комнаты и побежали к выходу, едва поспевая за всполошившим их Славой; из своих кают высыпали и Ваня-океанолог с Замаем, устремившись по одному и тому же маршруту. Значит, что-то произошло с другим Ваней, Ваней-метеорологом, который в последние дни был сам не свой. Все сидел у себя, копался в отчетах или помогал по мелочам Замаю; они еще только раз встретились с Андреем в их импровизированной «курилке». Ваня тогда снова сказал, что ему все это надоело, что ему плохо и горько, и он ничего не в силах изменить. Ваня не отшучивался и не язвил, и Андрей прожег рукав куртки пеплом, пока выслушивал его, потому что не мог вставить и слова. Ваня попросил никому не говорить об их разговоре, и Андрей не сказал. Ваня стоял на «их» месте, залитый белым заревом, настолько ярким, что даже спущенные с авиаторки темные очки не спасали. Остальные тоже как могли пытались защитить глаза, но белизна снега отражалась в сотне зеркальных кристаллов, усиливаясь до звона в морозном воздухе. — Стой! — заорал Слава, когда Ваня сделал шаг туда, где концентрировался свет. Он уходил, его спина в зеленой куртке пробивалась сквозь мерцающую пленку как проблесковый маяк. — Не иди туда! Ваня их не слышал. Его тянуло в тревожащую бескрайнюю даль, и он не противился, меря шагами заснеженную землю. Они пытались его остановить, бежали до боли в легких, но тонкий писк в ушах не давал продвинуться, заставил опуститься на колени, потому что на этот раз «Паноптикум» решил забрать именно Ваню-метеоролога. — Ванька, ну стой ты! — крики срывались на скулеж, но никто из них не мог пошевелиться. Чрезмерная гравитация давала нереальный перегруз на тело и внутренности, сердце едва выдерживало заполошный ритм. На снегу алели бесформенные пятна, акцентами ложась на цепочку Ваниных следов. На свет невозможно было смотреть, он вязальной спицей пронзал мозг, взрывной энергией накапливаясь в черепе. Из глаз текли слезы, тут же замерзая на обветренных щеках хрупкими лентами. Когда свет пропал, с ним пропал и Ваня. Андрей снова обрел контроль над телом и поднялся на ноги, оглядываясь; чуть поодаль, поднимались и Слава с Федором, и Ваня-который-Евстигнеев с Замаем, оглушенные и напуганные. Держась друг за друга, они побрели в сторону, где еще минуту назад стоял Ваня. Следы обрывались вместе с каплями крови. — Да как так, — прошептал Слава в сложенные у губ руки. — Где он? Как такое вообще возможно? — Вот и Федя так же, — проговорил Андрей. — Стоял под окнами. А потом исчез. — Тебя же на улице нашли, — с укором напомнил ему Замай. — В дупель пьяным. Видел что? Андрей пожал плечами. Федя сказал, что как-то дошел до расщелины, но следов его не было нигде. Будто телепортировало. — Нужно на ледник ехать, — сказал уже единственный из Вань. Будто мысли прочитал, но тут он засунул руку за пазуху и вытащил оттуда квадрат фотокарточки, на которой был изображен Ваня-метеоролог, задумчиво смотрящий на горизонт. — Что это? — Слава дрожащими руками вцепился в фото. — Не знаю, — честно признался Ваня. — Я его не фотографировал на леднике. Он вообще не любил светиться, только если на групповых, я и не лез. А тут… она просто была у меня на пленке. Я сразу же хотел вам показать, но… Ванька пропал. — Ты думаешь, он там? — до Андрея начало доходить. То их фото с Федей предсказало их ссору, их драку, но на нем был запечатлен двойник Андрея. — Мы делали там пробы до того, как Дятел… — он осекся. — Но у меня не было странных фото по нему, вот я и не подумал, что такое возможно. А возможно уже, сука, все, что угодно. В Андрее все еще теплилась надежда. Может быть, если они правильно растолкуют знаки, поймут подсказки «Паноптикума», то им удастся кого-то спасти? — По коням, — скомандовал Федор и первым направился к гаражу, в котором стояли снегоходы. — Не дадим куртизанке-Антарктике заполучить нашего Ванечку. Нужно было захватить экипировку, ледорубы и как следует одеться, потому что спасательная операция планировалась масштабная. — Будет метель, — предупредил Андрей идущего перед ним Славу. — Надеюсь, что завтра. Слава резко обернулся. — Метеорологом заделался? — Нет, — Андрею отступил, чтобы его не закопали в снег прямо здесь. — Предчувствие. После испытания писком и светом голове легче не стало ни на йоту. — Ладно, — на ходу бросил Слава, ускоряясь. — Сориентируемся. Андрея с собой явно брать не хотели, но и не отказывались слишком уж яро — на что-нибудь да сгодится, веревки тянуть или тащить инструменты; ну, хоть так. Замай остался в модуле, впопыхах пожелав каждому удачи, мол, явно приедете только к вечеру. Не теряйтесь только. Было как-то неблагоразумно оставлять его здесь одного, но делать было нечего — он сказал, что справится, хоть и подбивал всех следить друг за другом до одури. Они разбились на пары, и Андрея неожиданно определили подопечным к Ване, а не к Федору, как он ожидал. Федора, хоть он и при любом удобном случае хвастался, что умеет водить, за руль не пустили, подсадив пассажиром к Славе, у которого было куда больше опыта. Это были удлиненные «Бураны», испытанные тяжелыми полярными условиями и десятками экспедиций, по весу вполне способные выдержать двух крепких парней, разве что сидеть приходилось до интимного вплотную. Все же, Ваня-метеоролог и Платон Никитич были ниже Андрея и Федора. На снегу все еще оставались проложенные полозьями снегоходов накатанные колеи, ведущие на ледник. — Думаешь, его там выплюнуло? — спросил Ваню Федор, вцепившийся Славе в пояс. — Кто знает, — крикнул в ответ Ваня, набирая скорость. Выше шестидесяти разогнаться было сложно, потому что агрегат становился неуправляемым, юзом разбивая зарубцевавшуюся «лыжню». Они не говорили о том, что Вани, скорее всего, уже нет в живых, но и бросить не могли. Бросили уже однажды — Федю — когда не поверили Андрею, что тот пропал. Но винить было некого, кроме себя. Андрей покрепче обхватил сидящего перед ним рулевого, когда они выехали на знакомую им со Славой дорогу, и погнали к леднику, ведомые пустыми надеждами. Найди они пропавшего Ваню, у них ведь и места не было, чтобы его обратно везти — не волоком же. Как будто уже заочно простились с ним, и знали: гиблое это дело. Во всех смыслах. Путь предстоял неблизкий, и Андрей молился, чтобы хоть на этот раз виски ломило не к метели; «Паноптикум» не подчинялся законам природы и логики. Пока что небо было ясным, прозрачно-голубым, что добавляло насыщенности ядовитой белизне снега. Из под-полозьев снегохода выбивались острые осколки, ударяясь о плотные штанины комбинезона и рикошетом отлетая обратно в ледяные массивы. Большую часть пути они молчали, потому что шум мотора дробил слова на эхо, отдавая его на съедение бескрайней снежной глади. — Подъезжаем, — сообщил Ваня, притормаживая. Чуть отстали от Славы и Федора, что уже слезали со снегохода в нескольких метрах от них. Знакомой зеленой куртки нигде не было видно: только яркие пятна их собственной одежды. Ваня в синем и Слава в фиолетовом выделялись, как гематомы на теле Антарктиды; Федор же был кровавым пятном. У Андрея резало в глазах от желтизны своих рукавов, что на солнце становились только ярче. Толстый слой льда под ногами в некоторых местах расходился глубокими трещинами, в которые можно было легко провалиться по невнимательности. Потому что ледники затягивали, заставляли продать душу и тело, служить полярным станциям. Потому что всю экспедицию «Эдельвейс» можно было считать жертвоприношением. — А что если его тело уже пропало? На Андрея посмотрели как на умалишенного. — В смысле? — Слава одарил его усталым взглядом. — У нас трое погибших. И ни одного тела, — ну вот, как детям на открытом уроке приходится все объяснять. — До самих-то еще не дошло? — Андрей указал на расщелину. — Они исчезают. Просто исчезают. У нас тут нет убийц-трупокрадов, Господи прости, но то, что происходит — не поддается научному объяснению, просто прими уже это как данное! — Этого не… — Не может быть? — ехидно подсказал Андрей. — А что может? Слава отрешенно пнул ледышку, посмотрел, как та ускакала в глубину расщелины. — Не знаю. — Значит, на фото было не предсказание, а просто факт, — теперь все обернулись на Ваню. — Мы его не найдем. И прозвучало это так обреченно, что у Андрея волосы на загривке встали дыбом. — Пиздец, — прокомментировал ситуацию Федор. Получается, зря приперлись сюда; хоть и знали, а все равно больно было осознавать. Они долго и муторно обходили ледник, на всякий случай, пытаясь найти хоть одну зацепку, но нашли лишь отчаяние, что сквозняком закрадывалось под одежду. А потом на нос Андрея упала первая снежинка. И еще пачка за ней, крошечными балеринами слившихся в полярном танце. Небо растрясало на них свой раскрытый мешок пушистой непогоды, что прятала лезвия в каждой уникальной грани. Время таяло быстрее клубов пара от дыхания — нужно было возвращаться обратно. Палаток они с собой не взяли, и переждать снегопад было негде. Путь в несколько десятков километров до станции грозил вытянуться до многотысячного, готового сожрать их по пути как питон мышь-альбиноса. Слава накинул капюшон на голову. Под кромку тут же набился снег. — Ванька всегда боялся попасть в метель. — Федя всегда боялся пропасть без вести, — наперекор свистящему ветру ответил Андрей. — Дятел боялся потерять лидерство. — Хм. Мысль заходила в тупик, а заваливать начало уже по-серьезному; они рисковали остаться и вовсе без траншеи следов и ориентиров — те были своеобразными, в виде крестов, нанесенных красной флуоресцентной краской на глыбы льда и камни. Как раз на такие случаи. При восхождении на Эверест ориентирами зачастую служили тела погибших альпинистов в ярких спальных мешках. — Философы, блин, — Федор нетерпеливо уселся на снегоход. — Поехали уже. Снег был липким и тяжелым, скатываясь комом на одежде, сосульками замерзая на волосах и ресницах. Бил по коже, что была не прикрыта очками и лыжными масками; хоть они и основательно утеплились перед выездом, все равно находил лазейки, проникал в обувь и под обшлага рукавов. — Крепче держись, — приказал Ваня. — Видимость нулевая, сука. Снегоход Славы и Федора превратился в размытое красно-фиолетово-черное пятно, что миражом отпечатывалось на неверном расстоянии. Руки в рукавицах соскальзывали с ткани Ваниной куртки, в подножки по обе стороны сиденья набился белый пух, и никак не желал утаптываться. Ваня добавил, что они пока не сбились с курса и через пару часов должны быть на месте, если придерживаться заметенной колеи. Это было практически невозможно, и баки пустели. Андрей поклялся себе больше никогда не покидать станцию в те дни, когда давит на виски — он не ошибался. Сглазил, наверное, скажет потом Слава. Метеоролог хренов, что только одно явление может предсказать, но с вероятностью сто процентов. Их то и дело мотало из стороны в сторону, но сбавлять скорость было нельзя — так они рисковали застрять посередине пустоши полностью дезориентированными. Нужно было добраться до «Паноптикума» прежде, чем вся дорога превратится в непролазное месиво. Снегоход Славы то и дело вихлял, черной точкой елозя по линии горизонта, когда Андрей выглядывал у Вани из-за плеча. Он не понимал, где они находятся, и встречный ветер лишь задувал снег под оправу темных очков. — Держись, — повторил Ваня и тут же выругался. — Мы ща… Договорить он не успел: их закружило в вихре как соду в стакане с водой, а потом земля и небо несколько раз поменялись местами. Андрея выкинуло со своего сидения, протащило по снегу, пока он не завяз в сугробе. Весь удар пришелся на левую сторону, и он по инерции пытался затормозить голой ладонью об лед — рукавица так и осталась зажатой у Вани под подмышкой — и под содранной кожей что-то хрустнуло. Он схватился за кисть здоровой рукой, чтобы защитить негнущиеся отекающие пальцы, и увидел ползущую к ногтям синеву. Снег плотным слоем покрывал очки, когда Андрей в изнеможении перевернулся на спину. Рука пульсировала в ритм биению сердца, не давая ему ни полностью прийти в себя, ни потерять сознание. — Живой? — он не успел опомниться, как его усадили на льду; потянули за руки, чтобы встал, потому что долго лежать было нельзя. Не поняли, или не заметили сразу, что левая была повреждена; кости колотыми шестеренками проехались друг по другу, запуская механизм боли по второму кругу. Андрей застонал, но от выбитого из легких воздуха пока не мог говорить, и лишь крепче прижал ободранную ладонь к груди. — Рука? — Слава стоял перед ним на коленях. — Руку сломал? Андрей кивнул и тряхнул головой, рассыпая в разные стороны хлопья снега. Он уже собирался в складках одежды, придавливал к земле. Понял вдруг, что Федор поддерживает его за плечи, тоже весь занесенный снегом. Ваня, согнувшись пополам, сидел на лежащем на боку снегоходе. — Помоги там, — сказал Федору Слава. — Я пока Андрюху в чувство приведу. Федор нехотя отошел; Славе тут же пришлось поймать Андрея за шиворот, чтобы опять не завалился на спину. Его снова заставили вытянуть больную руку; опухшие пальцы окоченели и побелели на кончиках, и Слава начал растирать их спиртом из фляжки. Казалось, кости жгло и выкручивало, как при судороге. Андрей кое-как закусил высокий ворот куртки, чтобы не взвыть. — Терпи, молодец, — Слава платком примотал пальцы друг к другу. — Пей, — он сунул Андрею в лицо горлышко фляги. Тот пытался отвернуться, но Слава был непреклонен. — Пей, говорю. Пару глотков хоть, обезбола ради. Давай, иначе силой залью. Злосчастная водка солью на рану попала не в то горло, и Андрей закашлялся едва ли не до рвоты. Слава выдал пару матерных эпитетов, но оставил попытки его напоить. Сообразил, наверное, что быстро пьянеющего Андрея на снегоходе может укачать, и тогда они до станции точно живьем не доедут. Он даже как-то смог встать. Метель не стихала. — Ты как? — хрипло спросил Андрей у Вани. Тот поморщился. — Ребра болят. Об руль отбило, но вроде целы. — Может, рокировочку? — предложил Федор. — Я за руль, ты сзади. Славка с Андрюхой на прицепе поедет. — Я могу вести, — Ваня отряхнул сиденье от снега. Вдвоем с Федором им удалось поставить снегоход на полозья. — Но Андрей одной рукой не удержится, — он прикусил обветренную губу. — Вязать придется. — Чтобы, если опять опрокинетесь, вам точно шеи свернуло? — сварливо отреагировал Слава. — Не опрокинемся. — Идиоты, — Слава не переставал ворчать, но жестом подозвал Федора и достал моток веревки из рюкзака, что находился в открытом багажном отсеке позади сиденья. Андрея пугало, что его сейчас лишат последней мобильности, но ему пообещали сделать лишь подобие ремня безопасности, чтобы было проще удерживать себя здоровой рукой. Ваню тоже обвязали веревкой, достаточно туго, чтобы их обоих перестало болтать на сиденьи. — С пути сильно сбились? — нервно спросил Федор. Ваня на пробу завел снегоход. Тот с готовностью отозвался размеренным урчанием. — Хер его знает. — Буду думать, это означает «нет». — Думай, — милостиво разрешил Ваня. Федор все крутился возле Андрея, будто хотел что-то спросить, но так и не решился. Только сдержанно кивнул в знак поддержки и молча сел на свое место пассажира.

***

Андрей не ожидал, что они действительно доедут. Жутко пульсировала рука, хотелось спать, но Ваня то и дело подавался вперед, дергая веревку; каждый вдох добавлял по монетке в копилку дискомфорта. Он уже ни на что не надеялся, а потом перед полузакрытыми глазами замаячил знакомый красно-желтый конструктор жилых модулей. Замай уже бежал навстречу, догадываясь, что что-то пошло не так. Андрея кое-как отвязали от снегохода и помогли встать; пальцы под самодельной повязкой скрючило так, что он не смог надеть обратно рукавицу. Пришлось немного расстегнуть куртку, чтобы запихнуть ладонь за пазуху, и свитер вымок от бьющего в грудь снега. — Да что ж вы, — сетовал Замай, подставив Андрею плечо. Рядом, сгорбившись, ковылял Ваня. — Ну буквально слепой хромого ведет, — он бегло осмотрел Славу и Федора и с удовлетворением кивнул. — В медблок. — Ваньки нет нигде, — с горечью сообщил Слава. — Ни следов, ни тела. — Да понял уж. Грейтесь идите, не то сами сейчас околеете. Андрея трясло мелкой дрожью — от боли, страха, холода. От осознания неизбежного. Они с Ваней то и дело цеплялись друг за друга и за Замая, пока шли по коридору. Свет в медблоке был слишком ярким, почти как… — Садись, руку на стол, — приказал Замай. Андрей неуклюже разделся с его помощью, и это было больнее, чем он думал. Сел на стул, сунув руку под настольную лампу и поморщился. Пальцы посинели и не сгибались, налившись кровью после того, как с них сняли повязку. — Ваня тоже ранен, — попытался поиграть в благородство Андрей. — Вижу, — вздохнул Замай. — Посиди пока, я сейчас этому гипс наложу, и тобой займусь. Дышать сильно больно тебе? — он повернулся к Ване. Тот пожал плечом. — Нет. — Кровью не харкаешь? — Сплюнь, — тот уселся на свободную кушетку. — Значит, перелома нет, — Замай потянулся за марлей и гипсовым порошком. — А вот здесь явные переломы мизинца и безымянного. Без смещения. Это хорошо, что без смещения, подумалось Андрею. Ваня скептично прищурился. — Вот так без рентгена? — У меня глаз как рентген, — ответил Замай. — Сидим, не дергаемся, на нервы мне не действуем. Оба. Андрей некстати вспомнил историю о чьей-то сломанной ноге, которую Замай рассказал ему в самом начале знакомства. В полевых условиях лечиться до этого заезда не доводилось, а тут прямо постоянный гость лазарета. Ему дали выпить каких-то таблеток и вместе со стулом развернули к умывальнику, чтобы наложить гипсовую повязку. — Мы на снегоходе перевернулись, — пояснил Ваня. — Только не говори, что Андрюха рулил. — Не, я. Он сидел как-то криво, Андрей затуманенным разумом понадеялся, что Замай был прав и ребра действительно не переломало. Спать захотелось еще сильнее, больная рука затекла и уже почти ничего не чувствовала. — Правша? — для верности спросил Замай. — Да. — Повезло. Повезло, что только пальцы, повезло, что кости не раздробило в труху. Такое вот оно было, везение Андрея. — Да куда уж лучше, — пробормотал он и потер слезящийся глаз. Замай работал четко, выверенными движениями фиксируя два сломанных пальца к здоровому, что более-менее подвижными оставались только большой и указательный. Сказал, что от мази под повязкой содранную кожу будет щипать, но так заживет быстрее. А потом добавил с продирающей до нутра уверенностью: — Больше здесь никто не умрет.