За облаками (Владимир; G; джен)

      «Отче нашъ, иже еси на небесехъ…»       Плывет идол Перуна по Днепру. Плывут и другие. Владимир сам приказал их тут поставить, а теперь они — словно изгнанники. Не место им тут. Вместо них другой Бог пришел, единый.       «Да свѧтитьсѧ имѧ Твое…»       Это правильно, говорит себе Владимир. Так надо. Он выбрал верный путь. Он понял, как когда-то, должно быть, поняла бабушка Ольга, что на язычников смотрят иначе, воспринимают иначе, разговор с ними иной. Чтобы Киевская Русь была равной им, Киевской Руси нужны не войны, не браки, не торговые сделки. Киевской Руси нужен единый Бог.       «Да прiидетъ царствiе Твое…»       Он принял крещение первым, и нарекли его именем новым — Василий. Жить в браке с несколькими женами не мог, да и браками это не считается, раз не венчаны; отпустил Владимир жен своих, позволил им жить, как хотят, если хотят — другого мужа найти. Мог бы, оставил бы с собой Рогнеду, уговорил бы и ее христианство принять, но нельзя. Женою его в новой вере должна стать Анна Багрянородная, и тогда Византия крепче к Руси привяжется.       «Да бѫдетъ воля Твоя…»       Идолов на холме сам же Владимир приказал поставить. Перун, Хорс, Дажбог, Стрибог, Симаргл, Мокошь. Гордо возвышались они над Днепром, а теперь — плывут по реке, как тела убитых. И жаль их, как живых людей, а как иначе?       «Яко на небеси такъ и на земли…»       Слова молитвы — чужие. Владимир ищет в себе веру, ищет в себе эту готовность к посту, к покаянию, к смирению — и не находит. Говорят, иначе не спастись. Только вера в Бога — путь к спасению. К тому Небесному Царствию, которое прославляют так часто. Там, за облаками, которые быстро-быстро несутся над Киевом. Летят кони Стрибога… но больше это не кони Стрибога. Вон он, Стрибог — пустая деревяшка. Иное дело — крест.       «Хлѣбъ нашъ насѫщьнъ даждь намъ дьньсь…»       Не золотому тельцу молились на этих землях — хлебу. Хлеб воспевали. Хлеб был святым и будет, хоть бы какая вера ни пришла. Жаль, если исчезнут колядки… если перестанут люди жечь костры на солнцестояния да равноденствия… только разве перестанут? Прославляли идолов, а будут прославлять святых. Солнце — на всех одно, и хлеб тоже.       «И остави намъ длъгы нашѧ, яко и мы оставляемъ длъжникомъ нашимъ…»       Говорили ему, что грехи мешают войти в Царствие Небесное, но если грешник раскается — то будто и не было ничего. Будто бы тот елей, которым его помазали, должен был смыть с рук кровь Ярополка, а разве смоет? Только об этом, об убийстве брата, Владимир действительно жалел. Все остальное, им совершенное, он не считал ни грехом, ни подвигом. Делал, что мог и что должен был. И что хотелось, тоже делал.       «И не въведи насъ въ искушенiе, нъ избави ны от лѫкавого…»       Анна тихо повторяет эти слова. Красиво, мелодично, торжественно — она верит в то, что говорит, и это придает ее речи вес. Владимир слушает и хочет верить так же безоговорочно, но как? Лукавые теперь — те самые боги, которым он с детства молился, чьими именами его отец и дед клялись.       «Яко твое есть царствiе и сила и слава въ вѣкы. Аминь».       Летом окрестили Русь, летом молитвы читали, но как зима настанет — опять запоют:       «Коляд-коляд-колядниця…»