Parting

«Я приняла страх как часть жизни, в частности страх перемен... Я шла вперед, несмотря на стук в сердце, говорящий: "Повернись назад"».

Мир вокруг Эвелин перестал существовать. Она слышала только свое имя, вырваное из тишины, как крик боли. Девушка замерла, словно олень, попавший в свет фар. Площадь Мира, обычно гудящая жизнью, сейчас казалась огромной, пустой и зловещей. В ушах звенело, заглушая ликующие крики толпы. Ей семнадцать, но самых малых лет она держала в руках оружие, убивая – ради жизни. Но сейчас стоя среди толпы раглядывающих её людей , чувствует себя тем загнанным зверьком, который попался в ловушку. В ее же — ловушку. Голодные игры — просто слово, которое отзывалось в ее груди ледяным ужасом. Коннор помнила, как ее младший брат, Диего, с восторгом смотрел трансляцию прошлых игр. Диего видел в них героизм и отвагу. Не понимая многого из за своего юного возраста. Эвелин видела же в этом только — кровь и отчаяние. Шоу для Капитолия. Её подтолкнули вперед, к сцене. Ноги ватные словно набитые соломой. Она чувствовала на себе сотни взглядов, прожигающих ее насквозь. Взгляды полные любопытства, надежды , а может быть и — злорадства. В толпе людей девушка увидела протиснувшиегося Диего. Мальчик встретился глазами с рыжеволосой , пребывая в полном отчаянии. его глаза наполнились солеными дорожками слез, переходящих в истерику. Проведя ладонью по щеке, Эви , почувствовала влагу. Опустив руку в вниз, сжала кисти в кулак , правую ладонь положив на сердце. Этот жест: клятва и обещание. Отец будучи еще живым, часто его использовал, доказывая свои обещания и любовь — их матери. Коннор клянется вернуться — только в душе не веря в эту возможность. На лице мальчика, сквозь печаль, пробилась искренняя улыбка, также повторяя жест, сжимая ладонь в кулак, положив на грудь. Сзади раздался толчок в бок от миротворца — приказывая девушке ступать дальше. И рыжеволосой пришлось отвести взгляд от брата. На сцене стояла Эффи Бряк — дистриктная эскортница : с ее неизменным ярким париком и натянутой улыбкой. Эвелин знала, что эта улыбка – всего лишь маска, скрывающая сожаление к судьбам детей, которых она направляет на смерть. — Какая удача!, – пропела Эффи, ее голос звучал фальшиво и громко. — Эвелин Коннор! Поздравляю, дорогая! Ты наша надежда! Надежда? Она? Эвелин почувствовала, как в горле встал ком. Она не являлась надеждой — она была жертвой. — Какой волнующий день! – щебечет Бряк, поправляя парик. — Но праздник еще не окончен! Пришло время узнать имя юноши-трибута! По-прежнему пытаясь одной рукой выровнять парик, она бодро шагает к шару и вытаскивает первый попавшийся листок. — Калеб Хейли! Парень медленно вышел вперед, спотыкаясь на каждом шагу. Его ноги словно налились свинцом. Он видел, как его отец, сгорбившись, закрыл лицо руками. "Только не он" — промелькнуло в мыслях Коннор. Она знала его — как приятеля с детства. Их отцы были хорошими друзьями, работая вместе в шахтах и были рады познакомить своих детей друг с другом. Спустя многие годы, они перестали общаться. Возможно - повзрослели, появились новые интересы, ценности в жизни. Да и, дружбы между ними, таковой не было. Они были совершенно разные по характеру, что создавало трудности в общении. Калеб был не просто сыном шахтера. Он был большее, чем просто номером в лотерее смерти. Он был художником, мечтателем, человеком, который видел красоту даже в самом темном месте. Он был углем из которого можно было — высечь искру. На сцене его встретила Эффи Бряк с натянутой улыбкой, которую она так и давит, с выхода Эвелин. — Ну что ж, Калеб. Поздравляю! Ты наш трибут! Калеб молчал. Он просто не мог подобрать слов. Встав с боку от Коннор, встретился с ней взглядом. Они стояли там, под палящим солнцем, каждый понимал, чувствовал, как их жизнь ускользает сквозь пальцы — словно пепел *** Как только заканчивается гимн, их берут под охрану. Нет, трибутам не надевают наручники — ничего такого. Просто пока они движут к Дому Правосудия , рядом неотступно следует группа миротворцев. Возможно, раньше трибуты пытались бежать. Эвелин отводят в комнату и оставляют одну. Девушка изумлена осмотрела комнату, никогда не видя,такой роскоши, как тут: диваны и кресла обиты бархатом, присев на диван, она не смогла удержаться, чтобы не погладить его. Мягкий торс действует успокаивающе. Спокойствие, оно бы ей понадобилось в следующий час – время, отведённое на прощание с близкими. Нельзя выйти отсюда с опухшими глазами и красным лицом. Плачем делу не помочь. А на вокзале будут везде камеры. Встав с дивана и подойдя к зеркалу , стоящему в углу комнаты. Эвелин стала вглядываться в свое отражение с какой-то отстраненной задумчивостью. Кудрявые волосы, цвета осенней листвы, непослушными прядями обрамляли ее худое лицо. Они казались живыми, танцующими в лучах солнца, словно маленькие язычки пламени. Голубые глаза, чистые и глубокие, как горное озеро, смотрели в ответ с лёгкой грустью. Маленький, аккуратный нос и нежные, чуть припухлые губы придавали ее лицу какую-то детскую невинность, которая, казалось, совсем не вязалась с тем, что было в ее душе. Рыжеватые веснушки обрамляли всё лицо, словно солнце оставило на ней все свои лучи. Девушка была худа, даже слишком. Зеленое хлопковое платье, с рукавами-колокольчиками, свободно сидело на ней, подчеркивая хрупкость фигуры. Цвет платья, словно сошедший с полотен прерафаэлитов, оттенял бледность кожи и делал рыжие волосы ещё ярче. Она медленно провела пальцами по тонкой цепочке, висевшей на шее. На конце ее покачивался маленький, изящный кинжал, подаренный отцом. Он казался чужеродным элементом в этом пасторальном образе, словно напоминание о скрытой силе, таящейся под хрупкой внешностью. Она смотрела на свое отражение, словно видела перед собой незнакомку. Кто эта девушка? Невинная фея в зеленом платье или девушка, готовая защищать себя и своих близких? В ее голубых глазах мелькнула искра решимости. Она не знала ответа, но знала одно: она будет той — кто не сдаться так просто. Кинжал на шее был не просто украшением, а символом ее воли, ее способности постоять за себя. Уверенности. — Эвелин!!, - из открывшийся двери выбежал Диего, подбежав и крепко сжимая девушку, боясь отпустить. — Обещай, что вернешься?! - все еще прижимаясь, взглянул ей в глаза. — Я надеюсь, Диего., - с болью в глазах , проговорила она. — Позаботься о маме, пока меня не будет. Я уверена в тебе. — Не переживай за меня, мы справимся!, - сжал руку девушку, с гордостью смотря на нее. — Главное.. Береги себя, пожалуйста. Девушка видела перед собой не того юного мальчика, которого нянчила раньше — а подросшего парня, готового на многое ради нашей семьи. И тут непроизвольно, из глаз Эвелин потекли слезы, как бы она не пыталась их скрыть. — Как же ты вырос, Диего.., — всхлипнув, она сильней прижала его к себе. Пять минут. Десять. Неизвестно сколько прошло времени. В этот момент существовали только они вдвоем. Для них время застыло. Все также стоя прижавшись друг к другу, девушка уткнулась в его капну волос, старалась не забыть этот родной запах волос — в то время мальчик все всхлипывал ей в плечо, борясь с отчаянием. Диего, с его большими карими глазами, как у матери, полными слез, было всего лишь одиннадцать лет. Слишком молод, чтобы понимать всю жестокость – Голодных Игр, но достаточно умен , чтобы почувствовать витающий в воздухе страх — Не плачь, Диего., - прошептала Эвелин, её голос дрожал, несмотря на все ее усилия. — Всё будет хорошо. Я вернусь. Ложь. Она знала что это не правда. Шансы на возвращение из Арены были ничтожно малы, особенно для трибута из двенадцатого дистрикта, где голод был более привычным спутником жизни, чем надежда. — Но.. но они убьют тебя, Эви., - всхлипнул Диего, его голос сорвался. — Они убивают всех. Коннор присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним. Она взяла его лицо в свои руки, вытирая слезы большими пальцами. — Послушай меня, Диего., - сказала она твердо посмотрев на мальчика. — Я буду бороться. Я буду бороться: за тебя, за маму, за покойного отца. Я буду бороться за то, чтобы ты мог жить в мире, где тебе не придется бояться жеребьевки. Я обещаю. Эвелин не знала, сможет ли она сдержать обещание, но ей нужно было что то, во что можно было верить. То — что давало ей силы. И она была готова бороться. За — выигрыш. Открылась дверь, из-за которой вышел миротворец — его лицо было непроницаемым. — Время вышло, - сказал он бесстрастно. Сердце девушки сжалось. Время. Всегда так мало времени. Она обняла Диего, так крепко , как только могла, чувствую, как его юное тело дрожит в ее руках. — Я люблю тебя, Диего., — прошептала она ему на ухо. — Никогда не забывай об этом. — Я тоже тебя люблю, Эвелин., — ответил мальчик, голос которого был приглушен её волосами. Эвелин отстранилась, всматриваясь в лицо брата, стараясь запомнить каждую деталь его лица: ямочки на щеках, карие, как темный шоколад — глаза, россыпь веснушек на носу, его светлые, кучерявые волосы. Девушка встала и взглянула в сторону двери, на миротворца. — Я готова., - сказала она, хотя внутри все кричало от ужаса. Миротворец кивнул, жестом указывая на дверь. Коннор сделала глубокий вдох и повернулась к брату в последний раз. — Будь сильным, Диего., - произнесла она. - И помни, я всегда буду с тобой. Девушка вышла из комнаты , оставив брата позади — в мире, который она отчаянно пыталась защитить. Солнце било в глаза сквозь толстое стекло Дома Правосудия, словно насмехаясь. Эвелин зажмурилась, стараясь не думать о том, что ждет её за этими стенами. Она чувствовала себя уставшей, будто из нее выжали все жизненные соки, словно лимон. Жатва, бумажка с именем, разлука с братом — всё это слилось в один размытый кошмар. Миротворец шедший всё время перед ней, резко распахнул двери. Коннор вышла на залитую вечерним солнцем, площадку перед зданием. Яркий свет ослепил ее на мгновение. Девушка прикрыла глаза рукой, пытаясь привыкнуть к резкой перемене. Когда зрение немного пришло в норму, она увидела его — Калеб. Он стоял у главных ворот, опираясь на один из каменных столбов. Его лицо было непроницаемым. Парень не улыбался, не махал рукой — а просто ждал. Рядом стояла черная машина, возле которой находился миротворец. Здесь явно ожидали только девушку. Эвелин хорошо знала парня еще с детства. Вместе они когда-то играли в прятки на пыльных улицах Шлака. Были друг для друга единственными друзьями. Но сейчас он казался чужим — трибутом. Соперником. Коннор медленно подошла к нему, в то время, как он, даже не сдвинулся с места, смотря сквозь неё. Его глаза , обычно теплые и карие — в детстве. Сейчас казались холодными и бесчувственными. — Готова?, - спросил он, его голос был тихим, но твердым. Эвелин кивнула, не в силах произнести ни слова. Готова ли она? Конечно, нет. Но у неё не было выбора. — Тогда пошли., — промолвит Хейли, оттолкнувшись от столба. Он повернулся и пошел к ожидающей их машине. Девушка последовала за ним, чувствуя как ком подступает к горлу. Она знала, что это может быть последний раз, когда она видит: свой дом, свою семью, свою жизнь. Они сели в машину, и миротворец до этого стоявший рядом, сел в переднее сидение и тронулся с места. От Дома правосудия до станции рукой подать, особенно на машине. Эвелин никогда раньше не ездила на них. Как и Калеб. На повозках и то редко. В шлаке все ходят пешком. Девушка смотрела в окно, наблюдая, как здание становится все меньше и меньше. Она чувствовала, как её сердце сжимается от страха, за свою судьбу и скорое будущее. Парень молчал, глядя прямо перед собой. Коннор знала, что он чувствует тоже самое. Они оба — были обречены. Но в глубине души рыжеволосая надеялась. Надежда — это все что у них осталось. Вера на то, что они смогут выжить. Хотя бы — один. Из них двоих. Вернется домой. Машина подъехала к станции, выходя из нее, трибуты увидели, что вся платформа была заполнена репортерами, их похожие на насекомые камеры направлены прямо на их лица. Девушке пришлось скрыть все свои чувства внутри себя, не показывая слабость. Взгляд Коннор падает на экран, где в прямом эфире показывают наш отъезд, и она с удовольствием отмечает, что вид у неё выражающий скуку. Несколько минут они стоят в дверях вагона под жадными объективами телекамер, после чего им разрешают войти внутрь, и двери милостиво закрываются. Поезд тронулся.