Глава 12. Рождение и смерть

***

Зима 16 февраля раздирала лагерь "Когтя Змея" ледяными когтями, снег хлестал, как плеть, а ветер выл, как стая волков, разрывая тишину. Костры гасли, их угли тлели, как умирающие звёзды, а палатки дрожали, их швы рвались под напором бури. Лёд на земле блестел, смешанный с кровью и грязью, отражая тени, что метались, как воры. Наруто лежал в снегу у ямы, его рёбра ныли от пинков, кровь текла изо рта, цепи жгли кожу, но его голубые глаза, острые, как клинки, смотрели на палатку Зейда. Он знал, что мама там, знал, что она кричала, и его сердце рвалось, как ткань. Кошмары — её кровь, его провал — душили его, но он сжимал кулаки, его ненависть была как факел в ночи. В палатке Зейда холод был живым, он кусал кожу, пробираясь под шкуры, что гудели от ветра, как барабаны. Лампа угасала, её свет дрожал, как предсмертный вздох. Мицуки корчилась на мехах, её тело ломалось под тяжестью родов. Её живот, огромный, с багровыми растяжками, сжимался, кожа натянулась, готовая разорваться, а грудь, тяжёлая, как гири, болела, соски, чёрные, как уголь, рвали тунику. Ноги отекли, вены горели, лицо осунулось — скулы резали кожу, губы кровоточили, под глазами лежали тени, как могильная земля. Золотисто-каштановые волосы липли к щекам, мокрым от пота и слёз, их концы ломались, как её воля. Роды начались внезапно, как удар молнии. Спазмы рвали её, как когти зверя, низ живота сжимало, будто кто-то бил молотом, а ребёнок толкался, его движения были не жизнью, а войной. Она кричала, её голос хрипел, ломаясь, как ветка под снегом, но никто не пришёл. Бандиты, что топтались у палатки, отводили глаза — никто не хотел лезть в это, никто не умел. Один, с длинной бородой, сплюнул в снег, буркнув: — Пусть сама справляется. Не моё дело. Мицуки цеплялась за меха, её ногти рвали ткань, кровь текла из ладоней, смешиваясь с потом. Она чувствовала, как ребёнок движется вниз, но что-то было не так — боль была не просто болью, а ножом, что резал её изнутри. Она задыхалась, её грудь вздымалась, как мехи кузницы, но воздуха не хватало. Она думала о Наруто, о его глазах, о том, как он лежал в снегу. Мой мальчик, живи, — шептала она, но её голос тонул в новом спазме, что выгнул её спину, как лук. Кровь хлынула между ног, тёмная, густая, и она закричала, её крик разнёсся, как колокол в ночи. Зейд вышел из палатки, его чёрные волосы блестели от снега, посох с рунами пылал, как адский глаз. Он слышал её крики, но его лицо было каменным — он шёл к Наруто, его сапоги хрустели по льду, а кулаки сжимались, как молоты. Он увидел мальчика у ямы, его кровь на снегу, и ухмыльнулся, его голос был как скрежет железа: — Ну что, щенок, ещё жив? — Он шагнул ближе, посох ударил по земле, снег брызнул, как пепел. — Твоя мать орёт, а ты тут валяешься. Пора тебя проучить. Наруто поднял голову, его глаза вспыхнули, несмотря на боль. Он сплюнул кровь, его голос был слабым, но твёрдым: — Не тронь её... Зейд рассмеялся, звук был как треск костей. Он рванул Наруто за волосы, цепи звякнули, мальчик дёрнулся, но Зейд пнул его в грудь, сапог врезался, как таран, рёбра хрустнули, и Наруто задохнулся, рухнув в снег. Зейд поднял посох, руны загорелись ярче, воск начал сочиться из его конца, горячий, как лава, капая на лёд, шипя, как змея. — Ты никто, — прорычал он, его глаза были как лёд. — А она моя. Запомни. В палатке Мицуки корчилась, её крики слабели, кровь текла рекой, заливая меха, её ноги дрожали, как листья на ветру. Она пыталась тужиться, но силы уходили, как песок из рук. Ребёнок был близко, она чувствовала его, но он не двигался, как будто застрял, как будто не хотел жить. Её глаза застилали слёзы, она шептала: — Наруто... прости... — Новый спазм рванул её, как цепь, она вцепилась в меха, её пальцы хрустнули, а крик стал стоном, что гас в ночи. Снаружи бандит со шрамом на губе смотрел на Зейда, его нож блестел в руке, но он не вмешивался. Он повернулся к бандиту с длинными волосами, что хромал после лошади, и буркнул: — Мелкий напросился. А баба его всё орёт. Длинноволосый сплюнул, его плеть висела, как мёртвая змея. — Пусть Зейд решает. Но если она сдохнет, он нас порвёт. Наруто лежал в снегу, его тело горело, кровь текла, но он смотрел на Зейда, его глаза были как сталь. Он думал о маме, о её криках, и его кулаки сжались, несмотря на цепи. Я не дам тебе её убить, — подумал он, и это было как клятва. Зима сжимала лагерь, роды Мицуки рвали её, а их судьбы горели, как угли, готовые вспыхнуть или угаснуть. Костры гасли, их дым вился, как призраки, цепляясь за палатки, что трещали, как рёбра под молотом. Лёд на земле сверкал, покрытый кровью и пеплом, а тени сосен ломались в буре, как кости. Наруто корчился в снегу, его рёбра горели от удара Зейда, кровь текла изо рта, цепи рвали запястья, но его голубые глаза пылали, как факелы. Он слышал мамин крик из палатки, слабый, но острый, как нож, и его сердце рвалось: Она умирает. Кошмары — её кровь, его провал — были реальнее этого мороза, но он сжал кулаки, его ненависть к Зейду была как лава, готовая выжечь всё. В палатке Зейда холод душил, лампа тлела, её свет дрожал на шкурах, как пульс умирающего. Мицуки лежала на мехах, её тело ломалось под родовыми муками. Её живот, огромный, с багровыми растяжками, сжимался, кожа трещала, как сухая кора, готовая лопнуть. Грудь, тяжёлая, как мешки с камнями, болела, соски, чёрные, как угли, рвали тунику, что висела лохмотьями. Ноги отекли, вены пульсировали, как тросы, ступни онемели, а лицо осунулось — скулы резали кожу, губы кровоточили, под глазами лежали тени, как сажа. Золотисто-каштановые волосы липли к щекам, мокрым от пота и слёз, их концы ломались, как её надежда. Роды рвали её, как буря рвёт лес. Спазмы били, будто кто-то вгонял гвозди в её кости, низ живота сжимало, как клещами, а кровь текла между ног, тёмная, густая, заливая меха, как чернила. Она тужилась, её пальцы рвали шкуры, ногти ломались, кровь из ладоней смешивалась с грязью. Ребёнок был близко, она чувствовала его голову, но он застрял, как будто цеплялся за её жизнь, не желая выйти. Её грудь вздымалась, воздуха не хватало, она хрипела, её крики слабели, становясь стонами, что гасли в ночи. Никто не помогал — бандиты у входа отворачивались, их тени мелькали в щели полога, а голоса были холодными, как лёд: — Она сдохнет, и пусть, — буркнул один, с длинной бородой, его нож сверкнул, когда он резал верёвку. — Зейд порвёт нас, если ребёнок не выживет, — ответил другой, с хромой ногой, его плеть хлопнула по сапогу. Мицуки не слышала их, её разум был в огне. Она думала о Наруто, о его маленьких руках, о его глазах, что стали чужими. Мой мальчик, я не хочу тебя бросить, — шептала она, но новый спазм выгнул её, как лук, её спина хрустнула, а крик разорвал горло, как ржавый клинок. Кровь хлынула сильнее, её ноги дрожали, она чувствовала, как жизнь уходит, но тужилась, цепляясь за волю: Я должна родить. Ради него. Снаружи Зейд навис над Наруто, его посох пылал, воск капал на снег, шипя, как яд. Он схватил мальчика за цепи, рванул, металл врезался в кожу, кровь брызнула, и Наруто задохнулся, его колени скользнули по льду. Зейд ударил снова, его кулак врезался в челюсть, зубы хрустнули, кровь залила подбородок. — Думаешь, ты герой? — прорычал Зейд, его голос был как гром в буре. — Ты ничто! Наруто рухнул, его пальцы скребли снег, но он поднял голову, его глаза вспыхнули, как молнии. — Я убью тебя, — прошептал он, его голос был слабым, но яростным, как рык зверя. Зейд рассмеялся, его посох взлетел, воск хлынул, горячий, как смола, капая на плечо Наруто. Кожа зашипела, мальчик вскрикнул, его тело дёрнулось, но он не отвернулся, его взгляд был как сталь. Зейд наклонился, его пальцы сжали горло Наруто, ногти впились, кровь текла. — Попробуй, щенок, — сказал он, его глаза были как бездна. — Но сначала посмотри, как твоя мать сдохнет. В палатке Мицуки тужилась, её тело рвалось, как ткань, кровь текла потоком, меха пропитались, их запах бил в ноздри, как смерть. Она чувствовала ребёнка, его голову, но он не двигался, как будто мёртвый. Её силы таяли, зрение мутнело, она хрипела, её руки дрожали, цепляясь за шкуры. Она думала о Наруто, о побеге, о том, как хотела увести их обоих. Прости, мой мальчик, — шептала она, но новый спазм сжал её, как тиски, и она закричала, её голос был как звон разбитого стекла. Снаружи бандит со шрамом на губе подошёл к Зейду, его нож блестел, как луна, а губа дёрнулась. — Она орёт, как резаная, — буркнул он, его голос был как скрежет. — Долго не протянет. Зейд отпустил Наруто, мальчик рухнул, задыхаясь, кровь текла по снегу. Зейд обернулся, его посох сверкнул. — Пусть орёт, — сказал он, его голос был как лёд. — Главное — ребёнок. Наруто лежал, его уши ловили её крики, и его кулаки сжались, несмотря на боль. Мама, держись, — думал он, его воля была как уголь, что тлел подо льдом. Зима сжимала лагерь, роды Мицуки рвали её жизнь, а их судьбы пылали, как факел в бурю. Лёд на земле был зеркалом, покрытым кровью, пеплом и грязью, отражая тени бандитов, что мелькали, как воры перед казнью. Наруто лежал в снегу, его тело горело от ударов Зейда, рёбра хрустели при каждом вдохе, кровь текла изо рта, заливая подбородок, а цепи рвали запястья, как голодные псы. Его золотистые волосы слиплись от грязи и крови, голубые глаза пылали, как факелы в ночи, но в них была боль — он слышал мамины крики, слабые, как шёпот умирающей птицы, и его разум кричал: Я не успел. Кошмары — её кровь, его провал — сжимали горло, но ненависть к Зейду была сильнее, как лезвие, что он точил в сердце, готовое резать. Зейд стоял над ним, его чёрные волосы блестели от снега, посох с рунами пылал, воск капал на лёд, шипя, как яд, оставляя чёрные ожоги. Его серые глаза были холодными, как сталь, а ухмылка — как разрез на лице. Он пнул Наруто в бок, сапог врезался, как молот, мальчик задохнулся, его тело скользнуло по льду, цепи звякнули, кровь брызнула, рисуя алые узоры на снегу. Зейд наклонился, его пальцы сжали волосы Наруто, рванули, заставляя смотреть в его лицо. — Слышишь, щенок? — Его голос был как скрежет ножа по камню. — Твоя мать рожает. Мой ребёнок. А ты тут валяешься, как мусор. Наруто сплюнул кровь, его зубы скрипнули, а голос, слабый, но яростный, вырвался, как рык: — Ты не получишь её... Я убью тебя... Зейд рассмеялся, звук был как треск льда под ногами. Он рванул цепи, металл врезался в кожу, кровь хлынула, и ударил кулаком — костяшки врезались в скулу, кожа лопнула, Наруто рухнул, его лицо уткнулось в снег, холод обжёг раны. Зейд поднял посох, воск хлынул, горячий, как смола, капая на спину мальчика. Кожа зашипела, пузырясь, Наруто вскрикнул, его тело дёрнулось, как рыба на крючке, но он не закрыл глаза — его взгляд был на палатке, где кричала мама. В палатке Зейда холод был зверем, он грыз кожу, пробираясь под шкуры, что воняли кровью и потом. Лампа угасала, её свет дрожал, как жизнь на краю. Мицуки корчилась на мехах, её тело рвалось под родовыми муками, как корабль в шторм. Её живот, огромный, с багровыми растяжками, сжимался, кожа трещала, готовая разойтись по швам, кровь текла между ног, тёмная, густая, пропитывая меха, как яд. Грудь болела, тяжёлая, как оковы, соски, чёрные, как ночь, рвали тунику, что висела лохмотьями, обнажая ключицы, острые, как лезвия. Ноги отекли, вены горели, как тросы под огнём, ступни онемели, будто их заковали в лёд. Лицо осунулось — скулы резали кожу, губы кровоточили, трещины на них лопались с каждым криком, под глазами лежали тени, как пепел после пожара. Золотисто-каштановые волосы липли к щекам, мокрые от пота и слёз, их концы ломались, как её дух. Спазмы били её, как молоты, каждый был ножом, что резал изнутри, низ живота сжимало, будто кто-то выкручивал её кости. Она тужилась, её пальцы рвали меха, ногти ломались, кровь из ладоней текла ручьями, смешиваясь с грязью. Ребёнок был там, она чувствовала его голову, но он не двигался, как будто умер, как будто цеплялся за её жизнь, не желая выйти. Её грудь вздымалась, но воздуха не было — она задыхалась, её горло хрипело, крики слабели, становясь стонами, что тонули в буре. Кровь хлынула сильнее, горячая, липкая, она чувствовала, как она уходит, как её жизнь стекает в меха, но тужилась, её тело дрожало, как лист на ветру. Никто не помогал — бандиты у входа отворачивались, их голоса доносились, как эхо из ада: — Она кончается, — пробормотал один, с длинной бородой, его нож резал воздух, когда он точил лезвие. — Зейд порвёт нас, если ребёнок сдохнет, — ответил другой, с хромой ногой, его плеть хлопнула по льду, как выстрел. — Пусть сама тужится, — бросил третий, с ожогом на шее, его смех был как лай собаки. Мицуки не слышала их, её разум был в огне, в боли, в Наруто. Она видела его в памяти — маленький, с золотыми волосами, смеётся, держа деревянного волка. Теперь он там, в снегу, в крови, и она не могла его спасти. Мой мальчик, прости, — шептала она, её голос ломался, как стекло, а новый спазм рванул её, как цепь, выгнув спину, хруст позвонков разнёсся, как треск ветки. Кровь текла потоком, её ноги бились, как у рыбы на суше, она тужилась, чувствуя, как ребёнок давит, но не выходит, как будто зажат в её костях. Её зрение мутнело, мир качался, как палатка в буре, но она цеплялась за жизнь, за Наруто, за это дитя, которое ненавидела, но не могла бросить. Снаружи Зейд ударил снова, его посох врезался в плечо Наруто, воск хлынул, кожа горела, мальчик кричал, его тело катилось по льду, цепи били, как плети. Он схватился за снег, его пальцы скребли, кровь текла, но он смотрел на Зейда, его глаза были как молнии. — Ты не сломаешь меня, — прохрипел он, его голос был как лезвие, готовое резать. Зейд наклонился, его кулак взлетел, костяшки врезались в челюсть, кровь брызнула, как краска, Наруто рухнул, его лицо уткнулось в лёд Бандит со шрамом на губе стоял рядом, его нож сверкал, как звезда, а губа дёрнулась. — Зейд, он всё ещё трепыхается, — буркнул он, его голос был как гвоздь в доску. — Дай мне его прикончить. Зейд обернулся, его посох сверкнул, воск капнул на снег, шипя, как демон. — Нет, — сказал он, его глаза были как бездна. — Он живёт, пока она рожает. Потом — делай что хочешь. Наруто лежал, его уши ловили её стоны, слабые, как шёпот ветра, и его кулаки сжались, кровь текла из ладоней. Мама, держись, — думал он, его воля была как пламя, что горело подо льдом, несмотря на боль. Зима сжимала лагерь, роды Мицуки рвали её, как буря рвёт корабль, а их судьбы пылали, как угли в ночи, готовые либо вспыхнуть, либо угаснуть. Ветер ревел, как толпа перед казнью, швыряя ледяную крупу, что жалила кожу, как рой шершней. Костры умирали, их пламя корчилось, будто души в агонии, а дым вился, как тени предателей, цепляясь за палатки, чьи шкуры лопались, как кожа на барабане. Ледяное поле, усеянное следами крови, пепла и ржавчины, блестело под луной, что висела в небе, как череп, вычищенный ветром. Телеги скрипели под грузом добычи, их колёса тонули в грязи, а лошади дрожали, их гривы застыли сосульками, будто слёзы богов. Наруто лежал в снегу, его маленькое тело было полем боя — рёбра трещали, как сухие ветки, кровь текла изо рта, рисуя на льду багровые цветы, а цепи, холодные, как смерть, вгрызались в запястья, оставляя рваные рубцы. Его золотистые волосы, слипшиеся от грязи, крови и пота, падали на лицо, где шрамы множились, как звёзды в проклятом небе. Голубые глаза, острые, как осколки стекла, горели яростным светом, но в них была боль, что резала глубже ножа — он слышал мамины стоны, слабые, как шёпот ветра в пустыне, доносящиеся из палатки Зейда. Каждый её крик был как удар в грудь, его разум кричал: Она умирает, а я здесь. Кошмары, что мучили его ночами — её лицо, утопающее в крови, её голос, что гас, пока он не успевал, — теперь оживали, их когти впивались в его сердце. Но ненависть к Зейду была сильнее, она была как буря, что росла в его груди, готовая разнести этот лагерь в щепки. Зейд стоял над ним, его фигура возвышалась, как башня из тьмы, чёрные волосы блестели от снежной пыли, а серые глаза сверкали, как лезвия, что ждут добычу. Посох в его руке пылал, руны на нём горели алым, как глаза демона, а воск, горячий, как расплавленный металл, стекал с навершия, падая на лёд, где шипел, как ядовитая гадюка, оставляя чёрные язвы. Он смотрел на Наруто, его губы кривились в ухмылке, что была острее любого клинка. Он шагнул ближе, его сапоги хрустели по льду, как черепа под молотом, и рванул мальчика за цепи, металл врезался в кожу, кровь брызнула, как вино из разбитого кувшина. Наруто задохнулся, его колени скользнули, но он не отвернулся, его взгляд был как вызов, как факел, что не гаснет в бурю. Зейд поднял посох, воск хлынул, горячий, как лава, падая на спину Наруто — кожа зашипела, пузырясь, как кипящее масло, мальчик вскрикнул, его тело выгнулось, пальцы скребли лёд, оставляя кровавые борозды. Но он не закрыл глаза, его взгляд цеплялся за палатку, где мамин стон становился тише, как свеча перед ветром. — Упрямый, — прорычал Зейд, его посох взлетел снова, воск капал, как слёзы ада, шипя на снегу. — Но ты сломаешься. Как она. Наруто дёрнулся, его пальцы сжали лёд, кровь текла из ладоней, но он прохрипел, его голос был как клятва, вырезанная в камне: — Никогда... Я спасу её... Зейд пнул его, сапог врезался в живот, рёбра хрустнули, как сухие дрова, Наруто задохнулся, его тело катилось по льду, цепи били, как плети, кровь рисовала след, как хвост кометы. В палатке Зейда холод был не просто воздухом, а зверем, что грыз кости, рвал кожу, душил лёгкие. Лампа тлела, её свет был как предсмертный вздох, дрожа на шкурах, что воняли кровью, потом и страхом. Мицуки лежала на мехах, её тело было не её — оно было полем битвы, где жизнь и смерть рвали друг друга, как волки. Её живот, огромный, с багровыми растяжками, что змеились, как молнии, сжимался, кожа трещала, как парусина под ураганом, готовая разойтись по швам. Грудь болела, как будто в неё вбили гвозди, тяжёлая, как мешки с песком, соски, чёрные, как смола, рвали тунику, что висела лохмотьями, обнажая рёбра, что торчали, как прутья клетки. Ноги отекли, вены горели, как угли, ступни онемели, будто их зашили в лёд. Лицо было маской боли — скулы резали кожу, как ножи, губы кровоточили, трещины лопались, как земля в засуху, под глазами лежали тени, как сажа после пожара. Золотисто-каштановые волосы, мокрые от пота и слёз, липли к щекам, их концы ломались, как её вера в спасение. Роды были адом, что разверзся в её теле. Спазмы били, как молоты, каждый был как копьё, что пронзало её кости, низ живота сжимало, будто кто-то выкручивал её внутренности, как бельё. Кровь текла между ног, тёмная, густая, как смола, заливая меха, их запах душил, как могильная земля. Она тужилась, её пальцы рвали шкуры, ногти ломались, кровь из ладоней текла, как река, смешиваясь с грязью. Ребёнок был там, она чувствовала его голову, но он не двигался, как будто умер в её утробе, как будто держал её за горло, не желая выйти. Её грудь вздымалась, но воздуха не было — она задыхалась, её горло хрипело, как ржавые мехи, крики слабели, становясь стонами, что тонули в вое ветра. Она тужилась снова, её спина выгнулась, позвонки хрустнули, как ветки, кровь хлынула потоком, её ноги бились, как у рыбы, выброшенной на берег. Никто не помогал. Бандиты у входа отворачивались, их тени мелькали в щели полога, как призраки, что ждали добычу. Их голоса доносились, как лай шакалов: — Она кончается, — пробормотал один, с длинной бородой, его нож сверкал, когда он резал верёвку, его пальцы дрожали от холода. — Зейд порвёт нас, если ребёнок сдохнет, — ответил другой, с хромой ногой, его плеть хлопнула по льду, как выстрел, его глаза сузились, глядя на палатку. — Пусть делает это сама, — бросил третий, с ожогом на шее, его смех был как скрежет ржавого замка. — Я тут не нанимался какой-то рабыне роды принимать. — Да и хрен с ней, — добавил четвёртый, с кривыми зубами, его рука сжимала кувшин, вино плескалось, когда он глотнул. — Главное, чтобы Зейд не взбесился. Мицуки не слышала их, её разум был в огне, в боли, в Наруто. Она видела его в памяти — маленький, с золотыми волосами, бежит к ней, смеётся, его руки тёплые, как солнце. Теперь он там, в снегу, в крови, и она не могла его спасти. Мой мальчик, я не хочу тебя бросить, — шептала она, её голос ломался, как стекло, а новый спазм рванул её, как цепь, её спина хрустнула, кровь текла, как водопад, её ноги дрожали, она тужилась, чувствуя, как ребёнок давит, но не выходит, как будто зажат в её тазу, как в клетке. Её зрение мутнело, мир качался, как палатка в буре, но она цеплялась за жизнь, за Наруто, за это дитя, которое ненавидела, но не могла бросить. Она тужилась снова, её крик был как звон разбитого колокола, слабый, но пронзительный, её руки дрожали, пальцы ломались, кровь текла, как река, её тело рвалось, как ткань, но ребёнок не двигался, как будто умер, как будто хотел утянуть её с собой. Снаружи бандит со шрамом на губе шагнул к Зейду, его нож блестел, как осколок луны, а губа дёрнулась, обнажая зубы. — Зейд, она не тянет, — сказал он, его голос был как гвоздь в гроб. — Кровь хлещет, как из свиньи. Зейд обернулся, его посох сверкнул, воск капнул на лёд, шипя, как демон. — Пусть рожает, — рявкнул он, его глаза были как бездна, холодные, пустые. — Мне нужен ребёнок, а не её нытьё. Шрам сплюнул, его рука сжала нож, пальцы побелели. — А если сдохнет? Ты сам говорил — она поводок для щенка. Зейд ударил посохом по льду, снег взорвался, как пепел, руны пылали, как ад. — Тогда щенок сдохнет следом, — сказал он, его голос был как молот, что бьёт по наковальне. — Но пока — бей его. Пусть знает своё место. Шрам ухмыльнулся, его плеть свистнула, хлестнув воздух, как змея, он шагнул к Наруто, его сапог врезался в плечо мальчика, кость хрустнула, Наруто задохнулся, его тело катилось, кровь текла, как краска. — Вставай, мразь, — прорычал Шрам, его плеть взлетела, обвивая запястье Наруто, как удав, он рванул, цепи звякнули, кровь брызнула, мальчик рухнул, его колени скользили по льду. Наруто поднял голову, его глаза горели, как звёзды, он прохрипел, его голос был как лезвие, что режет тьму: — Я не сломаюсь... ради неё... Зима сжимала лагерь, роды Мицуки рвали её, как буря рвёт лес, а их судьбы горели, как угли, что тлели перед последним всполохом. Лагерь "Когтя Змея" утопал в хаосе бури, ночь была как разодранная ткань, где ветер рвал небо, швыряя снег, что сек кожу, как рой ослепших ос. Костры задыхались, их угли тлели, будто сердца, что бились в предсмертной судороге, а дым вился, как души, что цеплялись за жизнь, обвивая палатки, чьи шкуры трещали, как рёбра под топором. Ледяное поле было усеяно следами — кровью, что застывала багровыми лужами, пеплом, что падал, как чёрный снег, и рваными бороздами от цепей, что блестели, как вены земли. Телеги гудели, их балки скрипели, будто стонали под грузом краденого железа, а лошади бились в путах, их копыта били лёд, оставляя трещины, как на старом зеркале. Наруто лежал, распятый на льду, его тело было как разбитая статуя — рёбра ныли, будто в них всадили раскалённые шипы, кровь текла изо рта, рисуя на снегу алые узоры, что мерцали, как руны проклятья. Цепи, холодные, как дыхание могилы, рвали запястья, мясо кровоточило, а шрамы на его коже множились, как письмена на древнем камне. Золотистые волосы, пропитанные грязью и кровью, липли к щекам, где новые раны сочились, как слёзы. Его голубые глаза, острые, как наконечники стрел, горели яростным огнём, но в них была агония — он слышал мамины стоны, что слабели, как шорох падающих листьев, доносящиеся из палатки. Каждый звук был как нож, что резал его душу, его разум ревел: Я не успел, я не спас. Кошмары — её лицо, утопающее в крови, её голос, что гас, пока он тонул в цепях, — были реальнее этого льда, но ненависть к Зейду была как бурлящая смола, что жгла его изнутри, готовая вырваться и спалить всё. Зейд стоял над ним, его тень была как крыло ворона, что закрыло луну, чёрные волосы, слипшиеся от снежной крупы, падали на плечи, а серые глаза блестели, как лезвия, что жаждали плоти. Посох в его руке дрожал, руны на нём пылали багровым, как свежие ожоги, а воск, горячий, как расплавленное олово, стекал с навершия, падая на лёд, где шипел, как ядовитый шёпот, выжигая чёрные рубцы. Он смотрел на Наруто, его губы кривились в ухмылке, что была как трещина в черепе. Он рванул мальчика за цепи, металл вгрызся в кожу, кровь хлынула, как вода из пробитой бочки, Наруто задохнулся, его колени бились об лёд, но он не отвернулся, его взгляд был как факел, что горел в пропасти. — Всё ещё тявкаешь, щенок? — Зейд наклонился, его голос был как рокот далёкого обвала, тяжёлый, полный угрозы. — Твоя мать рожает моё семя. Скоро она сдохнет, а ты будешь лизать мои сапоги. Наруто сплюнул кровь, его зубы скрипнули, как камни под жерновом, а голос, хриплый, но яростный, вырвался, как рык: — Она сильнее тебя... Я разорву твою глотку... Зейд оскалился, его смех был как хруст костей в костре, резкий, но пустой. Он ударил, его кулак врезался в челюсть Наруто, кожа лопнула, кровь брызнула, как вино, мальчик рухнул, его лицо уткнулось в снег, холод лизнул раны, как яд. Зейд поднял посох, воск хлынул, горячий, как дыхание ада, падая на спину Наруто — кожа зашипела, пузырясь, как кипящий котёл, мальчик вскрикнул, его тело выгнулось, пальцы рвали лёд, оставляя кровавые борозды. Но он смотрел на палатку, где мамин стон оборвался, и его сердце замерло: Нет, только не это. — Ты — пыль, — прорычал Зейд, его посох взлетел снова, воск капал, как слёзы демона, шипя на снегу. — Она уже мёртвая. А ты следующий. Бандит со шрамом на губе стоял рядом, его плеть висела, как мёртвая змея, а нож сверкал, как осколок льда. Он шагнул ближе, его губа дёрнулась, обнажая зубы, как у волка. — Зейд, он всё ещё дёргается, — сказал он, его голос был как скрип двери в заброшенном доме. — Дай мне разрезать его, чтоб не вонял. Зейд обернулся, его посох сверкнул, воск капнул на лёд, шипя, как яд. — Не смей, — отрезал он, его голос был как удар бича. — Он живёт, пока она не сдохла. Потом — рви его, как хочешь. Шрам фыркнул, его рука сжала нож, пальцы побелели, как кости. — Жалко его, что ли? — Он сплюнул, слюна застыла на снегу, как яд. — Мелкий — как заноза. Выдернуть проще. Зейд пнул Наруто, сапог врезался в бок, рёбра хрустнули, как ветки, мальчик задохнулся, его тело катилось, цепи били, как плети, кровь рисовала след, как кисть палача. — Он — её цепь, — сказал Зейд, его голос был как шёпот ветра в могиле. — Пока он дышит, она моя. В палатке Зейда холод был как тень смерти, что сидела на груди, грызла кости, душила сердце. Лампа гасла, её свет был как последний выдох, дрожа на шкурах, что воняли кровью, страхом и гнилью. Мицуки лежала на мехах, её тело было полем битвы, где жизнь проиграла. Её живот, огромный, с багровыми полосами, что змеились, как трещины в скале, сжимался, кожа рвалась, как парусина, кровь текла, как смола, заливая меха, их запах бил в ноздри, как могильный дух. Грудь болела, как будто в неё влили свинец, тяжёлая, как оковы, соски, чёрные, как ночь, рвали лохмотья туники, что цеплялись за рёбра, острые, как шипы. Ноги отекли, вены горели, как раскалённые нити, ступни онемели, будто их зарыли в снег. Лицо было маской агонии — скулы торчали, как лезвия, губы кровоточили, трещины лопались, как кора, под глазами лежали тени, как пепел вулкана. Золотисто-каштановые волосы, мокрые от пота и слёз, липли к щекам, их концы ломались, как её вера в спасение. Роды рвали её, как буря рвёт лес. Спазмы били, будто молнии, каждый был как копьё, что пронзало её хребет, низ живота сжимало, как тиски, что дробили кости. Кровь хлынула потоком, горячая, липкая, она чувствовала, как она уходит, как её жизнь стекает в меха, но тужилась, её пальцы рвали шкуры, ногти ломались, кровь из ладоней текла, как вино, смешиваясь с грязью. Ребёнок был там, она чувствовала его голову, но он не двигался, как будто умер, как будто держал её за горло, не желая жить. Её грудь вздымалась, но воздуха не было — она задыхалась, её горло хрипело, как ржавый замок, стоны слабели, становясь шёпотом, что тонул в вое ветра. Она тужилась снова, её спина выгнулась, хребет хрустнул, как мачта под ураганом, кровь текла, как река, её ноги дрожали, как у зверя в капкане. Она тужилась в последний раз, её тело рвалось, как ткань, кровь хлынула, как водопад, её крик оборвался, как струна, и ребёнок вышел — маленький, неподвижный, синюшный, как тень смерти. Он был мёртв, его глаза не открылись, его грудь не дышала, пуповина висела, как верёвка палача. Мицуки посмотрела на него, её рука дрожала, коснувшись его холодной кожи, и слёзы текли, как реки, по её щекам. — Прости... — прошептала она, её голос был как шорох пепла, слабый, но полный боли. Кровь не останавливалась, она текла, как из разорванной артерии, её зрение мутнело, мир гас, как лампа, её дыхание слабело, как ветер перед штилем. Она думала о Наруто, о его смехе, о его руках, что тянулись к ней. Мой мальчик... я не смогла... Её сердце билось всё медленнее, её тело остывало, и она умерла, её глаза застыли, глядя в пустоту, где не было ни света, ни надежды. Снаружи бандиты у палатки замерли, их голоса резали ночь, как когти: — Она затихла, — пробормотал один, с длинной бородой, его нож дрожал в руке, глаза сузились, глядя на полог. — Похер, что с ней, — бросил другой, с хромой ногой, его плеть лежала в снегу, он сплюнул, слюна застыла, как яд. — Зейд будет в ярости. — Ребёнок-то жив? — спросил третий, с ожогом на шее, его голос был как скрип колеса, он шагнул к палатке, но замер, будто боялся — Да какая разница, — буркнул четвёртый, с кривыми зубами, его кувшин звякнул, когда он швырнул его в снег. — Мы в дерьме по уши. — Надо проверить, — сказал пятый, с татуировкой на руке, его топор сверкал, он шагнул к пологу, но его рука дрогнула. Наруто лежал, его уши поймали тишину — её стоны стихли, и его сердце остановилось. Мама... Он рванулся, цепи рвали кожу, кровь текла, но он полз, его пальцы скребли лёд, его голос был как крик в пустыне: — Мама! Зейд обернулся, его посох сверкнул, воск хлынул, горячий, как ад, падая на снег. — Заткнись, щенок, — рявкнул он, его голос был как гром в горах. — Она сдохла. И ты сдохнешь. Лагерь ревел, буря била, а их судьбы гасли, как угли, что тлели перед последним ветром. Ледяное поле было покрыто кровью, что застывала багровыми кляксами, пеплом, что падал, как чёрный дождь, и следами цепей, что блестели, как жилы в разорванной плоти. Лошади ржали, их копыта били лёд, трещины змеились, как молнии, а верёвки рвались, как нервы, готовые лопнуть. Наруто полз по льду, его тело было как разбитый корабль — рёбра горели, будто в них всадили раскалённые крючья, кровь текла изо рта, рисуя на снегу алые реки, что мерцали, как руны судьбы. Цепи, холодные, как объятия смерти, рвали запястья, мясо кровоточило, а шрамы на его коже множились, как трещины на древнем алтаре. Золотистые волосы, пропитанные грязью и кровью, липли к щекам, где раны сочились, как горькие слёзы. Его голубые глаза, острые, как наконечники копий, пылали яростным огнём, но в них была мука, что резала глубже стали — тишина из палатки Зейда была громче любого крика. Её стоны стихли, и его сердце разорвалось, как ткань под ножом. Он знал. Мама... Его разум кричал, его кошмары — её лицо, утопающее в крови, её голос, что гас, пока он тонул в цепях — ожили, их когти рвали его душу. Он дополз до палатки, его пальцы, ободранные до мяса, вцепились в полог, ткань рвалась, как кожа, и он ввалился внутрь. Лампа тлела, её свет был как последний вздох, дрожа на шкурах, что воняли кровью и смертью. Мицуки лежала на мехах, её тело было сломано, как статуя, что рухнула под молотом. Её живот, с багровыми полосами, был неподвижен, кожа бледная, как лунный пепел, грудь застыла, соски, чёрные, как угли, торчали под рваными лохмотьями. Лицо было маской — скулы резали кожу, губы кровоточили, под глазами лежали тени, как могильная сажа. Золотисто-каштановые волосы, мокрые от пота, липли к щекам, их концы застыли, как её жизнь. Рядом лежал ребёнок — маленький, синюшный, неподвижный, его глаза не открылись, его грудь не дышала, пуповина висела, как верёвка висельника. Наруто замер, его дыхание оборвалось, как струна. Он коснулся её руки — холодной, как лёд, — и его голос, хриплый, как крик ворона, вырвался: — Мама... нет... Её глаза, пустые, смотрели в никуда, и его мир рухнул, как башня под тараном. Он прижался к ней, его слёзы текли, горячие, как кровь, смешиваясь с её кровью, что залила меха. Ребёнок, мёртвый, был как нож в его сердце — она умерла ради него, ради них обоих, и он не успел. Его разум кричал, его душа рвалась, как ткань, и что-то внутри него сломалось — не кость, не воля, а время. Его глаза вспыхнули. Голубой цвет утонул, радужки стали серебристыми, как ртуть, с узором песочных часов, что пульсировал, как сердце мира. Время дрогнуло, его сердце забилось, как барабан, кровь в венах горела, как лава, и он почувствовал — мир замедлился. Его боль, его ярость, его ненависть слились в одно, и он встал, цепи звякнули, но они были лёгкими, как перья. Он не знал, что это, не понимал, но инстинкт вёл его, как зверя, что рвётся из клетки. Снаружи Зейд стоял, его посох пылал, руны горели, как ад, воск капал, шипя, как яд. Он увидел Наруто, его глаза сузились, но он рассмеялся, его голос был как хруст черепа: — Ты всё ещё ползаешь, щенок? Она сдохла, и ты... Наруто рванулся, его тело двигалось быстрее, чем ветер, цепи рвались, как нитки, лёд трещал под его ногами, как стекло. Зейд взмахнул посохом, воск хлынул, как река, но Наруто видел его — медленно, как капли дождя, он нырнул, воск пролетел, шипя, ударив телегу, дерево загорелось, искры взлетели, как рой. Наруто схватил нож Шрама, что лежал в снегу, лезвие сверкнуло, как звезда, и прыгнул, его тело было как молния. Шрам рванулся, его плеть взлетела, но Наруто видел её — медленно, как лист на ветру, он увернулся, плеть хлестнула лёд, трещины побежали, как паутина. Нож в его руке вонзился в грудь Шрама, лезвие вошло, как в масло, кровь брызнула, как фонтан, Шрам захрипел, его глаза закатились, он рухнул, снег окрасился алым. — Что за... — Длиннобородый рванул топор, его лезвие сверкнуло, но Наруто двигался быстрее, время было его — он прыгнул, нож чиркнул по горлу, кровь хлынула, как река, бородач упал, его топор звякнул, как колокол. Бандит с хромой ногой рванулся, его плеть свистнула, но Наруто видел её — медленно, как тень, он нырнул, плеть ударила телегу, дерево треснуло, он вонзил нож в живот, лезвие вошло, как в глину, кровь текла, хромой рухнул, его крик оборвался, как струна. Бандит с ожогом на шее бросил кувшин, его меч взлетел, но Наруто был быстрее, время гнулось под его волей, он прыгнул, нож вошёл в шею, кровь брызнула, как дождь, ожоговый упал, его меч звякнул, как мёртвый. Бандит с кривыми зубами рванулся, его копьё мелькнуло, но Наруто видел его — медленно, как облако, он увернулся, копьё вонзилось в лёд, он прыгнул, нож вошёл в сердце, кровь хлынула, кривозубый рухнул, его глаза застыли, как стекло. Бандит с татуировкой рванул арбалет, стрела полетела, но Наруто видел её — медленно, как пчела, он нырнул, стрела вонзилась в телегу, он прыгнул, нож вошёл в грудь, кровь брызнула, татуированный упал, его арбалет треснул, как кость. Зейд взревел, его посох пылал, воск хлынул, как волна, но Наруто видел его — медленно, как реку, он прыгнул, воск пролетел, ударив палатку, шкуры загорелись, пламя взлетело, как демон. Наруто рванулся, нож сверкнул, Зейд взмахнул посохом, воск стал щитом, но Наруто видел его — медленно, как стену, он нырнул, нож вошёл в бок Зейда, кровь хлынула, как водопад, Зейд зарычал, его посох взлетел, но Наруто был быстрее, время было его, он ударил снова, нож вошёл в грудь, кровь брызнула, Зейд рухнул, его посох погас, руны тлели, как угли. Наруто стоял, его грудь вздымалась, кровь текла по рукам, нож звякнул, упав в снег. Его глаза, серебристые, с песочными часами, пылали, но время вернулось, его тело дрожало, силы гасли, как свеча. Он обернулся к палатке, его ноги подкосились, он рухнул у тела Мицуки, его слёзы текли, горячие, как кровь. — Мама... — Его голос был как шёпот ветра, слабый, но полный боли. Лагерь горел, тела лежали, как жатва смерти, а его судьба пылала, как факел, что тлел перед последним ветром.