1/1

      Глубокая ночь поглощает во мрак своих мыслей. Винтажные настенные часы бьют за полночь и, как по часовой стрелке, по бумаге водят пером. Круги выходят неровными, нервными, тревожными словно трещины пущенные по битому стеклу. Его руки потеют холодными капельками, а разум, в неспособности думать рационально, как полагалось, рисовал различные сценарии, которые перо и не двинется изобразить. В ожидании хотелось думать и запечатлить на бумаге каждую маленькую особенность его милой Фрэнсис: плаксивая родинка у зеленых, изумрудно-ехидных глазах или чистое жемчужное ожерелье,когда чистота его определяла её любовь к украшениям, что отдавалась в её белой, нарумяненной в нежно-розовый, коже, и, ох, эти круги так сильно напоминают о её завитых кудрях аккуратно уложенных в спиральку... Не хотелось забывать черты лица или бойкую манеру, которая при виде его взгляда расплывалась в нечто хрупкое. Такое хрупкое, что одна ошибка приведет как и к буре эмоций, что не оставят на нём и живого места, так и к не минующей обиде, которую она могла бы нести через всю свою жизнь, превращая в огромную ношу на душе.       Впервые Кристофер почувствовал себя как на минном поле, но нельзя сказать что тот был против, наоборот, с ней это воспринималась как игра. Игра проверяла его на выдержку, давала вызов обернутся к деве спиной с уверенностью, что та не вонзит в него нож, оправдывая самые тревожные мысли и повороты событий, которые он мог надумать. И эта ночь была ещё одним из таких вызовов: её нет, вновь со своими буйными друзьями в баре, распивая нелегальный алкоголь. С её характером и язвящим языком, который ранил по эго других бунтарских групп подростков, её могли бросить под горячую руку или напротив оставить одну. Она всгда была такой разгоряченной девицей но еще ни разу она не вышла за рамки своих возможностей, а рамки те были её ахроматопсией - недуг который не позволял ей переносить дневное время от контраста белых оттенков наравне с тонами серого и чистого, ядреного чёрного. Остаётся только гадать что происходит по ту сторону...       Холодная улица, подозрительно пустые переулки и до ослепления яркий свет фонарей. До особняка добираться долго, далеко, а признаваться впьяне, что нужна помощь и сопровождение, гордости Фрэнсис слишком много. Почти поссорившись с группой, «друзей-алкоголиков», как любил их называть Кристофер, она продолжала идти. В её глазах ужасно рябило, а фонари одновременно служил как и наводкой к особняку Пьер, так и врагом, что ослеплял её. Фрэнсис была частым гостем этого особняка, можно сказать он был её любимым по архитектуре и гостеприимству, но самым её фаворитом был сын семьи Пьер - Кристофер. Она с ранних времён находила его недоступным и недотрогой однако ход их мыслей и намерений нередко совпадал, что делало из них идеальную пару родственных душ. Она любила прибывать в одной из гостевых комнат, где могла забыть свои аксессуары, вроде ожерелье или жемчужных браслетов. Там она оставалась в знак протеста своим родителям, которые так четно пытались сделать из нее приличную Gibson-girl, или вовсе ночевала там по своей прихоти. Её комната в особняке Пьеров была большим секретом как и она сама; Кристофер не спешил знакомить её со своей семьей, под предолгом, что те увидят во Фрэнсис легкое продолжение их родословной, да и ни на ком жениться Пьер не спешил... И вот, уже у порога, послышался тихий стук в парадную дверь: «...Неужели,- Кристофер сию минуту подорвался с места, обранивая всё что держал в руках и спеша схватываясь щеколды и ручку парадной двери,- пришла».       Хоть и не в самом лучшем состоянии но наконец-то она у его двери. Возможно она успела словить пару косых взглядов на себе, что грозит сплетнями вокруг них, но Пьер даже не успевал подумать об этом и сразу же впустил Фрэнсис за дверью.       «Я говорил тебе перестать шляться в этой компании, - говорил он аккуратно снимая с неё красное, бархатное пальто и заменяя его преждевременно заготовленным нагретым пледом, которое приготовил ему слуга, - и по итогу они оставили тебя без сопровождения в таком состоянии!»       «Это не в них... дело, а во... мне, бормотала Фрэнсис в ответ, охватывая парня своими руками в объятие, однако оно вышло настолько тяжелым, что вес её тела полностью облокотил её прямо на Кристофера, - я сама брошу... если захочу».       Ещё одно её пустое обещание, которое Кристофер еле выдерживал и вновь позволил ей наврать ему прямо в лицо. Единственное, что удерживало его от скандала и лишних криков была жалость к Фрэнсис - он всегда считал, что эта дева просто попала в не ту компанию, что и подстрекла её к пьянкам, бунтарству и посиделкам в ночных пабах у бутлегеров. В прочем его эта компания дольше чем, то как она влияет на Фрэнсис, не интересовала. Его внимание сейчас занимает лишь она и одна она. Как только Кристофер был вызволен из объятий Фрэнсис, он аккуратно обхватил её за талию, прижав к своему боку и принялся вести её в гостевую насколько тихо настолько то было возможно. Слугам особняка приходилось молчать о большинстве визитов Фрэнсис, от чего родители Пьера были не в курсе, кто так часто стучится под их дверь.        «Пойми, я желаю тебе только лучшего, но и от тебя тоже должна быть отдача, дорогая.» Кристофер продолжал помогать Фрэнсис снять её аксессуары, с осторожностью складывая их на столик с зеркалом, и усадиться на свежеприготовленную постель, когда сам он сел на стул, что был напротив кровати. Так он всегда садился возле неё, чтобы присмотреть за ней и составить компанию, когда Фрэнсис рассказывала о своих приключениях с компанией тех бунтарей или просто любвеобильничает о Кристофере, будто тот был мужчиной её жизни. Она души в нём не чаяла и Кристофер пытался отвечать ей с такой же обсессивной любовью.       «С этого же дня мы возвращаемся к тому, что я начну забирать тебя с пьянок сам».       «Нет, Кристофер, даже не смей!» - Фрэнсис в протесте резко села на кровать, а руки свои уткнула ему на колени.       «Ты не оставляешь мне выбора,- он взял её за руки да-бы привлечь к своим словам больше внимания, - тебе же с этого будет лучше».       Однако та смотрела на него с одурманенностью. Её фигура слегка шаталась, как стебель розы под влиянием летнего ветра, и она слегка наклонилась к Кристоферу, припав своими губами к его в поцелуе. Он успел только хмыкнуть в недовольстве как он почувствовал какими мягкими её губы были и как невзначай она даровала ему свой поцелуй. Внезапно он почувствовал руки Фрэнсис, которые протянулись к зоне его талии заставляя его встать со стула и облокотить свои руки о край её кровати.       «Фрэнсис, ты меня слышишь?»       «Слышу я, слышу...- через икание говорила она и видно как её руки тянутся к галстуку-бабочке Кристофера, не торопясь распутывая её и открывая доступ к его оголенной шеи,- полежи со мной хоть чуть-чуть...»       Кристофер никак не смог сопротивляться её прихотям, от чего он потянулся снимать обувь, ставя её рядом с лаковыми каблуками Фрэнсис, а та только отпустила радостный смешок. У неё всегда было это странное пристрастие иметь Кристофера прямо у своего бока и, без большей пошлости, просто лежать и ласкаться, пока та не уснет в его объятиях, а до тех пор она оставляла на его лице целую дорожку из поцелуев, пока её помада на губах не иссекла себя. Она прижималась к нему всей грудью и носом под его голую шею. Кристофер чувствовал теплоту тела Фрэнсис даже через ткань её платья до колена. Эта же теплота и объятия Кристофера убаюкивала её в дрёму у его бока и она миловидно скручивалась в позу эмбриона с небольшой улыбкой. Наблюдая за её спящим и умиротворенным видом его дух захватывало и он понимал какой же отдушинной была Фрэнсис для него. Вместе с ней он мог забыть про свою собственную компанию друзей, что он всеми силами пытался держать под контролем. Все эти заботы просто казались не важны когда рядом была Фрэнсис. Для него она была чем-то особенным от чего ему не хотелось уходить, поэтому даже в её сне он оставался рядом с ней. Ценил и хранил. Не спускал с глазу. Должно быть, это то, что называют «чувствовать себя любимой» и Фрэнсис это нравилось. Она ютилась в его руках до тех пор пока не заснула с чувством насколько же она была любима и дорога.