𓆉︎ ханахаки/гиксос 𓆉︎

Золотой город был её домом. Она здесь жила, дышала пылью старинных архивов, просыпалась под аккорды солнца, просачивающегося сквозь колонны. Иногда — слишком часто — оказывалась в лаборатории Гиксоса. Он сначала раздражался от её присутствия. Потом — начал оставлять для неё место. А потом... стал ждать. Она не была скромной. Не была мягкой. Уверенная, прямая, с дерзкой искрой в голосе, она спорила с ним о формулах, перехватывала инструменты и иногда даже поправляла его расчёты. И он... позволял. Или почти позволял. И всё бы шло своим чередом, если бы не диагноз, прозвучавший слишком тихо. — Ты теряешь лёгкие, — спокойно сказал Осирис, проводя пальцами по голограмме её грудной клетки. — Цветок растёт. Это ханахаки. Довольно... запущенное. Она только усмехнулась, сдержанно: — Я заметила. Глупо было надеяться, что само пройдёт. Он нахмурился. — Почему ты не сказала? — Потому что это моё дело. — Её голос был спокойным. — И потому что я не хотела, чтобы он узнал. Но он узнал. Гиксос стоял, сжимая лист анализа, который Осирис забыл в общей системе. Его пальцы дрожали. Не от страха — от ярости. От бессилия. Она сидела в лаборатории, склонившись над таблицами, будто ничего не произошло. Всё такая же прямая, с собранными волосами, в облегающем белом топе и тёмной тканевой накидке, завязанной на бёдрах. Только плечи были чуть напряжённее, а дыхание — чуть тише. — Ты умираешь. — Он проговорил это почти холодно, как приговор. Она не обернулась. — Замечаешь, наконец. Я думала, ты не способен на личные замечания. Он подошёл, схватил её за руку, резко развернул к себе. — Ты любишь кого-то? — Конечно. — Она вскинула подбородок, не пряча ни презрения, ни боли. — Тебя, кретин. Он застыл. Глаза под очками чуть дрогнули. Пальцы крепче сжали её запястье. — И ты решила просто... сдохнуть, ничего не сказав? — А ты бы что сделал, а? — она шагнула ближе, грудь к груди. — Продолжил пялиться на пробирки? Или выдал что-нибудь в духе "не стоит нарушать субординацию"? Он молчал. Смотрел на неё, как на взрывоопасную смесь. Потом шагнул вперёд — и поцеловал. Жёстко, властно. Руки — в её волосы, тянет к себе, губы — грубые, глубокие, словно хочет вытянуть из неё всё, что та скрывала. Она ответила так же яростно: обвила руками его шею, прижалась, язык скользнул в его рот, и он застонал сквозь поцелуй. Она чувствовала, как его ладони скользят по её спине, срывают накидку, пальцы находят линию талии под тканью. Его губы сдвинулись к её шее, оставляя жгучие поцелуи, дыхание — тяжёлое, сдерживаемое. — Ты умираешь от желания ко мне, и всё это время молчала? — прорычал он у её уха, ладонью скользя по обнажённой коже. — А ты всё это время делал вид, что я просто ассистент. — Её голос дрожал, но не от страха. От возбуждения. — Не думала, что гениальный учёный окажется таким идиотом. Он усмехнулся, стиснув её бедро. — Я всё исправлю. Я найду способ. — Я не прошу спасать. Я прошу любить. Гиксос смотрел ей в глаза. И в его взгляде не было ни капли привычного холода. Только яркое, болезненное чувство, которое так долго скрывалось за маской логики. — Тогда начнём с этого. Прямо сейчас. Лаборатория утопала в полумраке, но свет от голограмм мягко подсвечивал их силуэты. Всё вокруг замирало — кроме них. Гиксос смотрел на неё, как на явление. Не как на ассистентку, не как на удобную тень под боком. А как на женщину, которая сейчас стоит перед ним — сильная, красивая, смертельно реальная. Она стянула с себя верхнюю ткань без слов. Под ней — кожа, гладкая, чуть влажная от жара, ленты бинтов на боку, следы неосторожных касаний в лаборатории. Он шагнул ближе, как будто она гипнотизировала его каждым вдохом. Он коснулся её плеча. Осторожно, почти с благоговением. — Скажи, если захочешь, чтобы я остановился. Она посмотрела ему в глаза. — Я умираю, Гиксос. Ты правда думаешь, что я захочу остановиться? Он хрипло выдохнул, притянул её к себе, и поцелуи стали другими — не просто требовательными, но поглощающими. Они сбивали дыхание, оставляли следы, заставляли тело откликаться, как будто оно давно знало этот огонь. Он перенёс её на ближайшую поверхность — гладкий стол, на котором недавно стояли пробирки. Теперь — только её тело, изогнутое под его пальцами, её ногти, впившиеся в его спину. Его руки жадно скользили по её рёбрам, животу, бёдрам. Он изучал её с точностью учёного, но с пылкостью мужчины, который слишком долго держал себя в клетке. Она выгибалась под ним, грудь касалась его груди, пальцы — в его волосах, стон — у него на губах. Он был в ней — не только телом, но вниманием. Каждое движение, каждый звук, каждый дрожащий выдох он ловил, будто именно этим мог вернуть ей дыхание, отвоевать у цветка хотя бы одну ночь. — Смотри на меня, — прошептал он, двигаясь медленно, глубоко. — Хочу, чтобы ты видела, кто с тобой. Кто принадлежит тебе. Она смотрела. И впервые за долгое время не чувствовала боли в груди. Только сладкое напряжение, которое пульсировало во всём теле, захватывая разум и сжигая остатки страха. Он держал её крепко, покрывал поцелуями шею, плечи, пальцы скользили между грудей, бедер, каждая секунда была откровением, освобождением. Она терялась в нём — и находила себя заново. Когда всё закончилось, она лежала на нём, уткнувшись носом в его шею. Он обнимал её обеими руками, дышал тяжело. — Я не позволю тебе исчезнуть, — прошептал он. — Мне плевать, что говорят врачи, или что диктует логика. Я сотру этот цветок из тебя, хоть голыми руками. — Я знаю, — выдохнула она. — Но даже если не успеешь... я не жалею. Он прижал её крепче. — Я успею. В этот момент даже цветок внутри её груди отступил. Возможно на одну ночь, но сейчас внутри —тишина. Потому что любовь, наконец, была взаимной.