А я хотел ещё съездить в Бордо

      — К чёрту всё, — Жан сбегает по узкой институтской лестнице, хлопает дверью и несётся по улице к Ольгиному дому. Он бесконечно долго звонит в звонок, пока, наконец, она не отворяет дверь.       — Жан, какого лешего, ты на часы смотрел? — возмущается Ольга, запахивая халат и машинально поправляя волосы.       — А что? — удивляется Жан, нахально протискиваясь в узкий коридор. — Ты же всё равно не спишь.       — Оля, кто там?! — звучит мужской голос откуда-то из глубины квартиры.       — Оль, выгони ce pauvre con , надо поговорить, — почти требует Жан.       — Утром нельзя поговорить? — недовольна она. — Что за спешка?       — Нельзя. Чёрт, Оля! — Ольга с тихим смехом отступает в сторону, и Жан вынужден впиться в горло её очередного любовника. — Ладно, пусть будет... ужин. А хороший ужин, где ты таких сытных всегда находишь? — он отталкивает ногой свалившегося без сознания незнакомца и вплотную подходит к Ольге.       — Жан, ты невыносим, — она морщится. — Говори уже, что хотел.       — Оль, я еду на конференцию, — сообщает он.       — Мои поздравления.       — В Париж, — добавляет он многозначительно.       — Потрясающе, — делая вид, что не понимает, она смотрит на него, всем видом выражая скуку и безразличие.       — Выходи за меня, — радостно подытоживает Жан.       — С какого перепугу?! — Ольге снова смешно.       — Меня без жены за границу не пустят, — поясняет Жан. — А взамен я предлагаю тебе двухнедельную поездку во Францию.       — Не маловато за руку и сердце?       — За штамп в паспорте.       — Тем более. И что будем делать потом?       — Какая разница? — нетерпеливо пожимает плечами Жан. — Поживём в законном браке как-нибудь до новой легенды.       — Нет.       — Фу, Оль, ну ты же не из-за этого... мне отказываешь? — Жан снова пинает бессознательное тело.       — Я в принципе отказываю тебе, — без улыбки отвечает Ольга.       — Хорошо, — Жан облизывает губы. — Что ты хочешь?       — Тебе так нужна эта поездка? Забавно, — она смотрит на него с интересом.       — Да. И ещё это единственное, что я могу сейчас тебе предложить.       — Мне же это не нужно, — она поднимает бровь. — Мне в принципе от вашей с дедом семейки ничего не нужно.       — Diable! — возмущается Жан.       — Не чертыхайся, — делает она замечание учительским тоном.       — Ну кто бы говорил, — усмехается он.       — Почему бы тебе не сходить с этим предложением к Аннушке?       — С женой-милиционером меня не только не выпустят, но ещё и арестуют на подступах к посольству.       — Ах да, ну конечно, — Ольга хмыкает и отворачивается, — И тут ты опять начнёшь звонить мне, ведь кто ещё сможет убедительно поговорить с посольскими, гэбистами и прочими!       — И потом, — Жан, словно доставая последний козырь, делает серьёзное и печальное лицо, — я хотел бы поехать с тобой. Зачем мне Аня?       — Всё, что ты хотел со мной, ты уже давно проебал, — жёстко, глядя ему в глаза, говорит Ольга.       — Не матерись, — мягко и чуть ехидно замечает Жан.       — Кто бы говорил, — прищуривается она.       — И с Аней будет скучно в Париже.       — Ни с одной нормальной женщиной не может быть скучно в Париже.       — Ей же всё равно: Париж, или Берлин, или Лондон... Хоть Братислава.       — Ну а тебе-то что Париж этот дался? Съезди на какую-нибудь другую конференцию. А то вернёшься — только проблем наживёшь. И сразу побежишь за новыми документами.       — А я хотел ещё съездить в Бордо.       Ольга готова ему что-то ответить, даже открывает для этого рот, но, осознав его слова, замолкает и неловко опускает взгляд.       — Я так понимаю, что и это без меня ты не сделаешь, верно? — тихо говорит она.       — В принципе, я что угодно могу без тебя, если очень нужно, — неожиданно спокойно говорит Жан.       — Ну так и... — Ольга очень хочет сказать какую-то колкость, но передумывает. — И когда там твоя конференция?       — Это «да»?       — Да, это «да». Подними мне этого, я его выгоню — и поговорим. * * *       — Есть хочется невыносимо, — жалуется Ольга по-русски, переступая порог гостиничного номера.       — Потерпи, ночью я принесу тебе крови, — говорит Жан.       — А что у тебя с лицом?       — А что с ним?       — Ты ехал сюда, светясь от счастья, а теперь выглядишь как побитый щенок. Что, на француженок твой шарм уже не действует?       — Нет, просто я голоден, как и ты, — сухо отвечает Жан. Раздаётся тихий стук в дверь. — Mon dieu, я же повесил «не беспокоить»! Я повесил или не повесил?!       Ольга открывает дверь.       — Excusez-moi, vous avez oublié cela à la réception, — звучит голос мальчика-носильщика.       — Oh merci, — вежливо и радостно отвечает Ольга, забирая дорожный шарф, и выглядывает в коридор. Никого не обнаружив, она затаскивает носильщика внутрь и впивается ему в шею.       — Твою мать, Оля! — возмущается Жан. — Я же просил потерпеть!       — Я не удержалась, — она промокает губы бумажной салфеткой. — Угощайся, — и толкает свою жертву к нему.       Жан аккуратно присасывается к вене, почти попадая в следы от её клыков.       — Крепкое молодое поколение, — задумчиво говорит он. — Эй, garçon, ça va? Tu t’es évanoui ici. Es-tu en bonne santé? Pour l'amour de Dieu, nous ne le dirons à personne. Allez, allez, — он выталкивает очухавшегося носильщика, сунув ему в карман мелочь.       — Не разбрасывайся валютой, — замечает Ольга. — Я всё-таки хочу привезти с собой что-нибудь материальное, а не одни воспоминания, как супруг сорит деньгами.       — Не волнуйся, много всё равно не увезём.       — Это уже не твоя забота.       — Но валюта-то моя!       — Наша, милый, наша. * * *       Ольга весело смеётся, сидя на лавочке напротив входа в Сорбонну. Она чрезвычайно довольна: только накануне добытый — иначе не скажешь — парижский белый костюм безупречен на ней; её французский — почти идеален, за исключением слегка наигранного русского акцента; а обаяния хватает на двух студентов и, кажется, молодого доцента. Милую светскую беседу прерывает Жан, одним своим видом распугав этот крошечный кружок поклонников своей супруги.       — Оля, меня нет в программе Университета Бордо, — тревожно, почти панически сообщает он.       — И что из этого? — лениво и без интереса спрашивает она.       — Оля, я сюда приехал только ради этого! Сделай что-нибудь!       — Жан, я не волшебница. Что я сделаю? — она смотрит на него самым честным взглядом.       — Я тебе покажу человека, который может внести изменения в программу. Идём.       — Нет.       — Пожалуйста.       — Ты же всё можешь без меня, — напоминает она, — иди и сам скажи этому человеку, мол, меня надо включить, или исключить, перевести или что там ещё.       — Он меня не послушает. Ты же знаешь ces ânes.       — Нет, не знаю. И не имею ни малейшего желания знакомиться.       Жан садится возле неё и вздыхает.       — Прости меня, Оля. Я был неправ. Это непредвиденные обстоятельства, и я с ними не справлюсь без тебя, — Ольга молчит. Жан пробует снова: — Помоги мне, пожалуйста, мне необходима твоя помощь, — снова тишина. — Это действительно важно. Ты же понимаешь. Никто лучше тебя не поймёт.       Ольга молча встаёт и идёт к университету. Жан торопливо подскакивает и бежит следом.       — Этот? — она показывает на хмурого человека в сером мятом пиджаке.       — Он.       — Что-то уточнить ещё, кроме того, что ты должен ехать в Бордо?       — Вот тут название доклада, конференции… — Жан суёт ей листок. — А ещё вот гостиница и…       — По-русски, по-французски?       — Этому — по-русски, а дальше он сам всё решит. Главное — его убеди, что доктор Шамин едет в Бордо.       — Один доктор?       — С супругой.       — Супруга не хочет, супруга останется в Париже.       — Оля!       — Ладно, ладно, чёрт с тобой, с супругой. Но завтра утром! * * *       Светит утреннее сентябрьское солнце. Ольга, наряженная в новенькое платье-рубашку цвета морской волны и светлые, на невысоком каблуке, туфли со шнурками-бантиками, останавливает белый «пежо» перед главным входом университета, не обращая внимания на запрещающий знак. Впрочем, полиция далеко, а окружающим больше по нраву рассматривать наглую красавицу, чем стучать на неё в участок.       Жан появляется почти сразу. Ольге смешно смотреть на его душераздирающе тревожный вид и торопливый шаг.       — Оля, что ты делаешь? И откуда эта машина?       — Мне её подарили, — облизывает она губы и насмешливо смотрит на Жана.       — Кто подарил? За что опять подарил?       — За красивые глаза, Жан. Ну некогда мне доставать нам транспорт другими способами. Садись уже, поехали. И так дни истекают. Поехали.       — У меня ещё выступление…       — Завтра же. Завтра после четырёх. В самом конце. Ты последний выступаешь на этом празднике научного бахвальства.       — Оль, но я же должен подготовиться, не потеряться, чтобы меня…       — Ты два дня тут уже не теряешься. Жан, ты разве рвался в Бордо ради пятнадцати минут славы на дощатой сцене?       — Seigneur Dieu, Ольга! — Жан бесцеремонно хватает её за руку и тащит к водительскому месту. Он распахивает перед ней дверь и, когда Ольга садится, наклоняется ближе: — Завтра в три я должен быть тут. Нет, не тут, во-о-он там, в третьем корпусе.       — Так точно, товарищ доктор. Садись уже, едем. * * *       На заднем сиденье почти аккуратно сложен Жанов пиджак поверх кое-как брошенной Ольгиной лёгкой куртки. Сам Жан, надувшись на весь свет, сидит на пассажирском месте и смотрит, как в двух шагах от машины Ольга в компании местного селянина изучает дорожную карту. Она сосредоточенно кивает в ответ на длинную речь и, похоже, пытается сопоставить размах указующих жестов с масштабом карты. Закончив разговор и мило попрощавшись с собеседником, она возвращается в машину.       — Фух, это кошмар, — заявляет она с ходу. — Я не знаю, я нормально разговаривала с местными в Париже, в Орлеане, в Туре, да даже тут в Кадийяке всё понятно было, а этот говорит как слаборазвитый идиот.       — Местный диалект.       — Ну да. Но не настолько же! Как второй французский!       — Ты что-то поняла или ждём следующего?       — Поняла. В общем, мы не там свернули. Чтобы попасть в Роше, надо сейчас отъехать обратно на главную дорогу, проехать ещё по ней пять, что ли, миль, а потом свернуть направо, только там нет указателя, кроме ивовой рощицы. Или не ивовой. Рощица там, короче говоря.       — Всегда ездили мимо Ларока… Что-то ерунда какая-то…       — Новые дороги, перестроили. Не переживай, довезу тебя в лучшем виде.       — Ладно, поехали, покатаемся ещё. Если к утру не найдём, то поедем обратно.       — К утру мы не только найдём, но и погрузим себе оттуда всё самое ценное.       — Я не такой шмоточник, как ты. Я не за вещами сюда еду.       — Да-да.       Жан фыркает и отворачивается. Скользящие мимо зелёные пейзажи полей и виноградников успокаивают и заставляют улыбнуться даже его.       — Смотри, — окликает Жана Ольга. — Роща? Похоже?       — Другой у дороги не было вроде, — пожимает плечами он. — Поворачивай.       — Смотри, штурман, если что — ты будешь виноват.       — Опять я виноват.       — Всегда.       — Стой!!!       — Что? — Ольга резко тормозит, и непристёгнутый Жан почти бодает переднюю панель. Несмотря на это, выпрямившись, он радостно указывает куда-то в сторону:       — Церковь Сен-Мишель!       — А, — Ольга уже привыкла, что здесь Сен-Мишель — почти то же, что в России церковь Пресвятой Богородицы или памятник Ленину в Союзе: в каждом городе по штуке.       Жан с неожиданной бодростью выскакивает из машины и с блаженством на лице любуется не по-католически скромным белым фасадом колокольни.       — Ну вот видишь, довезла, — говорит подошедшая Ольга и суёт ему пиджак. — Зайдём или как?       — Конечно зайдём.       Посерьёзневший Жан, натянув пиджак, входит под сень сельского храма: небольшого, светлого, по-провинциальному уютного и доброго. Он крестится на входе, медленно идёт по узкому проходу между скамеек для прихожан, поворачивает голову к окну, отчего у Ольги на миг перехватывает дыхание: так живописно солнечный свет падает на Жанов профиль. Церковь кажется абсолютно пустой, лишь где-то в глубине их чуткий слух улавливает тихие голоса.       Жан садится на скамью, и Ольга устраивается рядом. Секунду подумав, она прикрывает колени курткой — платье оказалось неожиданно коротко для церкви. В отличие от сосредоточенного, погружённого в себя Жана, она с любопытством осматривает скромное убранство, поглядывает на часы, слушает окружающие звуки.       — Мы можем остаться на вечернюю службу, — говорит она еле слышно.       Жан, встрепенувшись, наклоняет голову.       — Нет, — говорит он, подумав. — Я не настолько религиозен… нынче.       — Да и никогда не был, — словно про себя говорит Ольга.       — И то верно. Это просто… память.       И он надолго замолкает.       Они поднимаются, только когда на них обращает внимание появившийся у алтаря священник. Но тому хватает такта не задерживать застенчивых прихожан.       На солнце, повернувшем к закату, Жан оглядывается.       — Пойдём, — зовёт он, — покажу тебе виноградники.       — Давай проедем.       Жан смешливо фыркает.       — Здесь рядом. Дольше будешь парковаться. Идём, — он протягивает ей руку. — Здесь почти всё сожгли тогда, — говорит он на ходу, ведя Ольгу вдоль пыльной дороги и не утруждая себя пояснениями, когда — «тогда»: она же и так знает. — А вон там — так и стоит деревня. Там был пруд, — он сопровождает свои слова широкими жестами, — я ненавидел его, я все ваши пруды ненавижу, — Ольга с кривой улыбкой опускает взгляд. — Посмотришь — красота, а в глубине — черти роятся…       — Черти в омутах, — поправляет Ольга.       — Неважно. В лесу было хорошо, но разве это лес, в самом деле.       — Ну, не тайга.       — Даже не смоленские чащобы. Но и это неважно.       — А что важно?       Жан останавливается.       — Не знаю, — легко пожимает он плечами. — Что-то. Вон там дом был, но я не уверен. Представляешь? — он оборачивается к ней с улыбкой. — Я не уверен. — На его лице солнечный луч резко прочерчивает неглубокие морщины, высветляет и без того ясные серые глаза. — Идём.       Они долго идут по дороге, Жан что-то рассказывает про виноградники, затаскивает Ольгу за ограду, спускается с ней вдоль ровных рядов вызревших лоз. В задумчивости она срывает тяжёлую гроздь, машинально тянет в рот крупную матовую ягоду.       — Оль, не надо, — он пытается отвести её руку, но Ольга ловко уворачивается.       — Отними, — она сжимает зубами виноградину.       — Tu es fou, — но не спорит, наклоняется, отнимает виноградину губами, выплёвывает и коротко целует Ольгу. Тесно сжав её в объятиях, говорит: — Здесь рядом винодельня, приличный дом. Напросимся на ночлег?       — Что сразу — напросимся? Сами пригласят, — улыбается она. * * *       В узкое решётчатое окно проникает первый утренний свет. Ольга, замотанная в полотенце, сидит, по-турецки скрестив ноги, на узкой кровати, застеленной смятым белоснежным бельём. Её обычно аккуратно заколотые волосы рассыпались светлыми волнами по плечам.       — Мы могли бы остаться здесь, — говорит она.       Жан за её спиной в десятый раз переставляет на маленьком столе шесть бутылок белого вина, внимательно перечитывая этикетки.       — Милая моя Оленька, — говорит он, выстраивая ровный треугольник, — это ведь даже не Смоленск. — Жан пересаживается так, чтобы оказаться за её спиной. — Ты заскучаешь здесь на второй день, — он ласково целует обнажённое плечо, — а через неделю со скуки натворишь таких бед на глазах у изумлённой сельской публики, что тебя и впрямь сожгут, — он обнимает её, — но уже как ведьму.       — Значит, мы правильно остались здесь на один день, — она оборачивается, чтобы легонько чмокнуть его в щёку. — Нас не запомнят, а у нас — останется чувство щемящей тоски и недосказанности.       — Никогда не знал, как перевести эту вашу «тоску». Столько намешали в одном слове — нигде больше такого нет.       — Но разве что-то в этом слове тебе непонятно? — и Ольга не даёт ему ответить, целует и утягивает за собой в ещё тёплую постель. * * *       — А ещё ругают наши дороги, — возмущается Ольга, когда несчастный «пежо» проваливается в какую-то колдобину так, что она чувствует это всем телом. На заднем сиденье трагически звякают бутылки.       Жан, пользуясь своим положением пассажира, успевает с интересом рассматривать окрестности.       — О-о-оль…       — Что? — сухо вопрошает она, объезжая брошенный на дорогу булыжник.       — Оля, стой, вернись, пожалуйста.       — Мы что-то забыли?       — Нет, но вернись, Оль.       Она тормозит у обочины. Жану со второй попытки удаётся распахнуть дверь, и он пулей летит назад, к дорожному знаку. Ольга следует за ним и замирает: на указателе вместо ожидаемого «Rochet» написано «Larchey».       Она осторожно переводит взгляд на Жана.       — Только, пожалуйста, не озвучивай то, что ты сейчас подумал. Я и так это знаю.       Плечи Жана жалко опускаются.       — А говори — не говори… Это же ничего не изменит, — произносит он на удивление спокойно. — И потом, мы же договорились — штурман виноват, — он указывает на себя и разводит руками. — И потом, я… — он замолкает, но Ольга и так понимает, почему на его щеках выступает досадливый румянец.       — Подожди, сейчас разберёмся.       Она сидит, разложив карту на руле, а над открытой дверью нависает Жан.       — Это всё тот чёртов сусанин, — ругается Ольга, — я половины не разобрала, что он говорил, а он похоже не понял, что я от него хочу. И названия эти на слух почти одинаково звучат…       — Я идиот, наверно, — досадует Жан, — но церковь правда та самая, не настолько же я склеротик!       — Тебе двести лет, ты точно склеротик. Может, даже маразматик.       — А ты бы подучила французский, ma chérie, прежде, чем разговаривать с местными.       — Разговаривай сам, если такой франкофон. Заодно, может, уже сядешь, наконец, за руль тоже сам.       — Кое-кому не помешало бы к умению крутить баранку добавить умение не блуждать в трёх соснах.       — Или в одной церквушке.       — Смотри, — Жан резко тычет пальцем в точку на карте и сминает её, резко надавливая сигнал.       — Да… — Ольга едва удерживается от ругательства. — Порвёшь, другой нет, — предупреждает она и разглаживает бумажное полотно. — Где?       — Вот тут-тут, сейчас… — он наклоняется ниже и снова находит то, что искал, — Вот оно. А где мы?       Ольга сворачивает карту и прижимает ногтями две точки: где они и куда им надо.       — Это рядом. Совсем. Мы как раз из-за того сусанина свернули на другом перекрёстке. Надо было там же, где с ним болтали.       — Mon Dieu. Не успеем, да?       — Если ты ещё с полчаса поноешь, то не успеем. Садись.       Они мчат по дороге, изредка резко тормозя и сверяясь с картой, и, наконец, выскакивают перед правильным, нужным указателем.       — Куда? — деловито спрашивает Ольга, снижая скорость.       — Понятия не имею, — грустит Жан. — Наверно, поищем церковь?       Ольга вздыхает, смотрит на часы и едет вдоль строя маленьких домов.       — По-моему, вон там…       Они и правда через минуту тормозят напротив церкви: такой же светлой, схожего силуэта, но всё же совершенно иной: с нарядной бежевой кладкой, окружённой кованой решёткой забора, с высокой объёмной колокольней вместо скромного гладкого фасада с парой небольших колоколов. Рядом желтеет аккуратно подстриженный сад, а на паперти хитро посматривает на приезжих местный нищий.       — Это не та церковь, — растерянно говорит Жан.       — Её могли перестроить. Давай войдём, — Ольга подталкивает его внутрь. Жан оглядывается, забыв коснуться святой воды в кропильнице. Солнце ещё высоко, и ажурные окна не дают того волшебного света, что так заворожил обоих накануне.       — Значит, перестроили, — грустно говорит Жан. — Это точно не та церковь, — он поворачивается и печально уходит прочь без всякого почтения к святому месту. Ольга спешит следом.       — Садись, проедем до виноградника.       — А, — машет рукой Жан. — Они тут все одинаковы.       Ольга упрямо заталкивает его в «пежо» и везёт по сельской улице. Через пять минут она ловит себя на мысли, что заблудилась: и церковь, и домишки, и ровные полосы подвязанных лоз сливаются в её сознании.       — Поехали уже обратно, — говорит Жан.       — Как скажете, мсье. Только давай, раз приехали, и тут купим вина. Мне кажется, судя по запаху, из первой партии как минимум одна бутылка уже разбилась.       — Вот же malchance. * * *       — Ah, maintenant on comprend clairement pourquoi votre compagnon, Monsieur Chamin, ne s’est jamais présenté à la conférence. Mais cela a aussi ses avantages: en sa présence, la discussion s’éteindrait rapidement.       — Quoi? — Жан, который до этой негромко сказанной фразы с упоением обсуждал с кем-то сердечно-лёгочную реанимацию, тушуется и быстро вертит головой, прекрасно осознавая, кого в этом научном кругу могут называть его «compagnon».       — Жанываныч, — говорят ему в другое ухо, — нет, конечно, это хорошо, что ваша супруга утёрла нос этим буржуинам, но как-то это не по-советски… Как, простите, лягушонка в коробчонке со своим «мерседесом», в своём наряде…       Жана бросает в холодный пот. Он наконец-то видит Ольгу, которая только-только вошла в банкетный зал и любезно беседует с ректором Университета Бордо. В своём облегающем чёрном шёлковом платье с открытым плечом она почти неприлично выделяется на фоне цветных пышных юбок и чинных корсажей присутствующих дам. Плиссированная органза, один отрез которой уподобился летящему газовому крылу и заменяет рукав, а второй — крепится к талии и имитирует самый модный в тот год силуэт, смотрится ещё более эксцентрично, не открывая лишнего своей прозрачностью, но намекая на саму возможность. Единственное украшение — тяжёлая нитка старинного жемчуга — затеняет весь сегодняшний блеск бриллиантов.       «Оля, глупая ты моя женщина, ну нельзя же так одеваться перед почтенной и скромной учёной публикой… Весь вечер теперь, что ли, охранять тебя…» — мелькает у Жана в голове.       — Je vous demande pardon, — церемонно раскланявшись с ректором, Жан быстро уводит Ольгу в сторону, в глубину зала.       — Я думала, я успею только к концу, — отчего-то радостно выдыхает она.       — Ну, если бы ты так не спешила сбежать от слишком сложных для тебя выступлений, — раздражённо говорит Жан, — ты бы знала, что мой доклад задержал аудиторию почти на полтора часа.       — И это было чертовски невежливо с твоей стороны по отношению к господам учёным, — смеётся Ольга, явно не желая ни ругаться, ни что-либо объяснять. — Прости, что не успела присутствовать на твоём триумфе.       — Ты приехала вместе со мной, — напирает Жан, — и тут же удрала из Университета. Это ты называешь «не успела»?       — Увы, я потратила слишком много времени, катая тебя по местам твоего детства, которые ты даже толком не помнишь.       Жан прикрывает глаза, будто моля небеса о терпении.       — Прошло полтора столетия. Посмотрим, что к этому сроку будешь помнить ты.       — Я всегда нахожу, чем можно сберечь воспоминания, — серьёзно говорит она, будто невзначай касаясь жемчуга на своей шее.       — И уделяешь вещам чересчур много времени, — продолжает обижаться Жан.       — Что поделать. Но, согласись, это бывает полезно. Сегодня в том числе. Я решила, что должна достойно представить тебя, советскую науку и нашу страну этим вечером, на банкете, а не в душной аудитории. И не смей мне сейчас врать, что мне это не удалось.       — Да уж, представительские функции тебе всегда удавались хорошо, в отличие от многих других.       — Да и другие неплохо, не преуменьшай.       — И что у тебя за «мерседес»? Утром же был «пежо».       — Ах, это. Увидела и не смогла удержаться. Он подходит к моему платью. Завтра его найдут и вернут владельцу, не переживай.       — Мне сложно назвать хоть одно правило или закон, которые ты не нарушила за эту поездку.       — Ну, например, я никого не убила. Но это можно исправить, — она осторожно, так, чтобы видел только он, обнажает клыки. — Сожру тебя сейчас с особым удовольствием.       — Оля! — он дёргает и тянет её за руку, пытаясь увести за колонну, а Ольга только смеётся.       — Ну перестань. Иди уже, заканчивай свои дискуссии, а я поброжу, пообщаюсь, поддержу нашу репутацию.       — Ты не оставила камня на камне от нашей репутации.       — Бог с тобой! Ещё даже не попыталась.       — Боже, я не понимаю: ты три часа потратила на какое-то платье!       — И причёску, и макияж, и… — Она берёт с подноса проходящего мимо официанта два бокала с шампанским. — Держи. Хотя бы сделай вид, что ты обычный доцент.       — Пьяный вампир — не для этой нервической публики. Оля!       Ольга со смехом подносит бокал к губам, оставляет на стекле след красной помады, но так и не делает глотка.       — Не кричи так. На нас смотрят. Скандалим тут, как мещане. Я всё знаю и понимаю. Иди уже, правда.       — Оля, и не сожри никого, пожалуйста. И без того сегодня испортила всё, что могла.       Ольга наконец устаёт от упрёков, мрачнеет и одаривает Жана осуждающим взглядом.       Они расходятся до середины ночи, когда волей-неволей Жан вынужден сесть возле неё в тот самый «мерседес» — тяжеловесный, чёрный, великолепный до одури.       — Давай сразу отвезём его на место, — просит он.       — Сначала я отвезу тебя в гостиницу, а дальше делай с ним что хочешь, — устало говорит Ольга. * * *       И она держит слово: лишь довозит Жана до гостиницы, бросает машину и пропадает до самого утра. Жан долго бродит по этажам, о чём-то расспрашивает служащих, не даёт покоя себе, постояльцам, девушке за стойкой, которую в итоге досадливо прикусывает, и после позднего ужина запирается у себя в номере.       Ровно в девять утра Жан спускается к завтраку. Со стаканом воды и тарелкой фруктов он старательно изображает приличного постояльца в дальнем углу, пока не замечает Ольгу, на ходу мило беседующую с одним из его коллег. Впрочем, последний быстро ретируется, когда замечает звереющего Жана.       — Где была? — почти равнодушно спрашивает Жан, когда она садится к нему за стол.       — Гуляла, — она слегка морщит лоб, — в этом городке скучно и мило.       — Как в любой провинции. Мне ждать последствия твоих прогулок?       — Нет, — но всё же она незаметно достаёт из сумки небольшую зелёную бутыль. — Принеси ещё один стакан.       — Ты точно с ума сошла.       — Ну не голодать же. Дорога впереди.       Жан поднимается за вторым стаканом и старательно прикрывает собой Ольгу, разливающую кровь.       — Так кого ты с утра загрызла? — не отстаёт он, садясь напротив.       — Девочку-администратора, — честно признаётся Ольга. — Ну нельзя же ей прощать кокетство с моим мужем.       — Бедное дитя, — улыбается Жан, пригубив знакомую кровь. — Я тоже её пил.       — Я видела.       — Подожди, когда? Как?       — Ты очень невнимателен. Гулять в этом городе всю ночь невозможно: слишком мал. Хотя и с богатой историей. Кстати, вчера ты зря так гневался. На свой образ я потратила от силы минут сорок, зато, знаешь, кого встретила? — Жан отрицательно качает головой. — Одного очень перспективного работника архива. Попросила его найти и снять копию с кое-каких записей, а этот сообразительный юноша оставил копию в архиве, а мне притащил к утру оригинал, — и Ольга кладёт перед Жаном большой конверт.       — И что это? — настороженно спрашивает он.       — А ты почитай.       Жан торопливо раскрывает конверт и погружается в чтение.       — То есть…       — Ну давай, сам это скажи.       — И церковь, и всё остальное просто… сгорели? Нет, стой, в тысяча семьсот восемьдесят девятом сгорел только дом!       — Ну так и эта справка не восемнадцатого века.       — А новые дома через милю назвали так же, как старый Роше и…       — И это не твоя церковь. Не твои виноградники. Там вообще не осталось ничего твоего, Жан, — она кладёт ладонь поверх его руки, рассеянно опустившей листок с записями. Жан молчит, подперев подбородок и блуждая взглядом по завтракающим постояльцам. — Только названия. Ну, если, конечно, где-то под старым дубом не зарыты семейные реликвии, — мягко улыбается Ольга.       — Не зарыты, — Жан, встрепенувшись, складывает листок, убирает в конверт, а конверт прячет во внутренний карман. И встречается взглядом с Ольгой.       — Вино по утрам? — неожиданно спрашивает громкий голос над ними. — Да вы буржуи, товарищи! — и несколько человек смеются, проходя мимо.       — Чёрт, Оль, сейчас начнётся…       — Да ничего не начнётся, ну позавидуют, пустят слухи… — она допивает залпом свою кровь. — Пойдём уже, а то опоздаем.       В коридоре Жан останавливает Ольгу.       — Оль, спасибо.       — Не за что.       — Оль, а можно ещё попросить?       — М?       — Можешь сама сдать ключ?       — А что такое?       — Не знаю, такие неприятные тут администраторы, глупенькие, хамовитые, а у тебя они будут шёлковыми…       Ольга пожимает плечами и, пока Жан ходит за чемоданами, закрывает вопросы с выселением.       — А можно спросить? — забрав ключ, спрашивает та самая девочка-администратор, изрядно побледневшая за эту ночь.       — Спрашивайте, — снисходит Ольга.       — А как у вас в Союзе учат французский? Нанимают частных учителей, да?       Ольга недоумённо моргает.       — В Союзе, — она облизывает губы, формулируя приемлемый ответ, — все равны и никто не нанимает учителей. Со всем справляется общеобразовательная школа, а все учителя в ней и работают.       — А-а-а... как интересно... а когда мы разговаривали с вашим супругом, мы подумали, что его учил какой-то очень-очень старый француз. У него язык — как в романах Дюма. Он говорит как мой дедушка. И даже переспрашивает модные словечки так же мило, как дедушка.       Ольга фыркает, отмахивается и возвращается к ожидающему её Жану. * * *       — Дедуль, ну прости, что опять мы с легендами… Честное слово, мы нечаянно!       Кривич мрачно косится на Ольгу, прекрасно понимая, кто был основным подельником этого «нечаянно». Почти сразу по возвращении и она, и Жан вынуждены если не скрываться, то тихо и незаметно переехать к нему, что вовсе не радует хозяина дома.       — Да, я заметил. Так, невзначай уехали из Парижу, — перечисляет он, — угнали три машины…       — Две, — спорит Жан.       — Да нет, три, — кается Ольга.       — А третью-то когда?!       — …обнесли музей…       — Архив. И это очень нужно было Жану.       — … провезли через границу вина на целый полк…       — На полк хранителей. Или они чем-то недовольны? — вздёргивает подбородок Ольга.       — Наверно, хотели красного сухого, а тут мы белое полусладкое привезли, — улыбается Жан. — Хотя мне казалось, что им без разницы.       — … потратили валюты в десять раз больше положенного…       — Mon Dieu! — поражается Жан, не особенно считавший деньги.       — Да какие в десять! — горячо возражает Ольга. — Ну на сотню франков перебрали, ну бывает! И то никто почти не заметил!       — Ага! Весь Жанчиков институт гудит, сколько буржуинского добра навёз наш доктор!       — Собой бы занялись, бездельники.       — Вся твоя школа смотрит на твои новые шмотки да цацки как на экспонаты музЭя!       — Вот уж у кого других дел нет!       — Дедуль, это она ещё не надевала то самое платье…       — А какое это ещё «то самое»?!       — На банкете она уложила своим видом весь научный бомонд.       — И чего не хвастает?       — Нет уж, вот это — точно пойдёт в семейный музЭй, — передразнивает Ольга Кривича. — Не для этого дома наряд.       — Да ладно, Оль, хоть на Новый год надень, — благодушно и довольно улыбается Жан.       — Ты не отмечаешь Новый год.       — Ради такого дела — отмечу.       — Ой, отстань, — Ольга отмахивается и поднимается. — Я так понимаю, разбор полётов окончен? Всего доброго, — и она уходит прочь.       — Нет, ну вы совсем с глузду съехали, — высказывает Кривич Жану. — Это же надо, за две недели столько наворотить! И это мы ещё не знаем, кем и сколько вы там питались!       — Да прости уже, дедуль, — морщится Жан. — И питались мы прилично — все наши ужины и завтраки живы-здоровы остались. У нас даже ни одного штрафа за неправильное вождение. Да и, честно говоря, я не уверен, что там всё было куплено за деньги. Ты же знаешь Олины способности.       — Всё там было честно куплено! — слышится Ольгин голос из-за стенки. — По большим-большим скидкам!       — А о тебе в газете написали, — мрачно добавляет Кривич, глядя на Жана.       — Ну да, с портретом, — вздыхает тот. — Перспективный учёный…       — Вот вся перспектива тебе — в морг!       — Я же понимаю, я же что…       — Ни черта вы не понимаете! Только и забот от вас! Куда ни сунетесь — везде натворите делов! Ленинград — все люди звонят о вампирах, Москва — все вампиры московские на вас жалуются! Даже в несчастный задрипанный Париж поехали — и там не удержались! Нет, ну вы посмотрите вот на неё! Жанчик, ну ты куда смотрел, как ты её в таком виде в люди-то пустил?       Ольга, наряженная в «то самое», с газовым крылом, платье, подходит и берёт свой недопитый бокал.       — А его никто не спрашивал, — поясняет она. — Тем более что люди там были приличные, не чета местными дикарям, могут спокойно оценить красоту.       — Ото там — «приличные», — вздыхает Кривич. — А тут — конечно, куда нам… Только и смотрим, рты разинув, на сиятельную райску пичугу, что к нам, в нашу дыру, залетела… Не соответствуем-с… Да что ты тут расходилася — туда-сюда, туда-сюда, как модЭль! Сыми ты уже своё барахло помпезное! Неча тут пыль шелками протирать!       Довольная Ольга отставляет опустошённый бокал и смеётся.