Искушение Фронтмена

Её звали Ми Ён. Девушка около двадцати лет, но в её больших, подведённых карих глазах читалась детская, нездоровая наивность, приправленная всепоглощающим влечением. Она была кореянкой, её волосы, цвета розовой пудры, спадали до плеч тщательно уложенными волнистыми локонами, словно её только что привели в порядок для фотосессии, а не вытащили с окровавленного поля боя. Её кожа была фарфорово-бледной, фигура — хрупкой и стройной, что делало её похожей на дорогую, но испорченную изнутри куклу. Ми Ён была шлюхой и порноактрисой. Не по трагическим обстоятельствам, а по призванию. Она обожала лёгкие деньги и ещё больше — острые ощущения, которые дарили ей мужчины. Она влезла в долги не из-за голода или болезни, а чтобы купить очередную дизайнерскую безделушку. Теперь она была здесь, на острове, в аду «Игр». Но её мозг отказывался воспринимать реальность. Смерть, страх, отчаяние — всё это было для неё просто мрачным фоном, на котором разворачивалась её главная игра: охота. Она была нимфоманкой, и даже запах смерти не мог перебить в ней жажду мужского внимания и грубого доминирования. Ей нравилось как её унижают, как трахают до потери сознания, бьют. Это было для неё нормой, потому что она не знала другого. Воздух в общей комнате игроков был густым и тяжёлым, пахнущим потом, страхом и смертью. Только что закончилась первая игра — «Тише едешь, дальше будешь», та самая, где нужно было бежать и замирать под прицельным взглядом механической куклы. Те, кто выжил, сидели в ступоре, кто-то тихо плакал, уткнувшись в колени, другие просто смотрели в пустоту, пытаясь осознать произошедший ужас. А некоторые считали деньги в копилке. В углу, на ступенях, ведущих к четырёхъярусным койкам, сидели четверо. О Ён Иль — он же Хван Ин Хо, человек с холодными, всё подмечающими глазами, выдававшими в нём не простого игрока. Его номер 001, словно лидер возглавляющий стадо. Рядом с ним — Сон Ки Хун — 456, мужчина с худощавым, угрюмым лицом, на котором читалась непоколебимая решимость остановить этот ужас. Кан Де Хо — 388, молодой парень, пытавшийся казаться крутым, но в глазах которого плескался испуг. И Пак Чон Бе — 390, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, чьё лицо было искажено гримасой растерянности. — Значит, так и будем сидеть, пока нас не перестреляют, как кроликов? — хрипло прорычал Чон Бе сжимая кулаки. — Паникой делу не поможешь, — холодно, глядя перед собой, парировал Ин Хо. — Нужно наблюдать. Искать закономерности. — Чон Бе прав, — кивнул Ки Хун. Его взгляд был аналитическим. — Они следят за нами. Всё это — часть их замысла. Их разговор прервало лёгкое, почти призрачное движение. К ним приблизилась Ми Ён. На её бледном, кукольном лице алели чужие брызги крови, контрастируя с идеальной причёской. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки глянцевого журнала для взрослых. Её большие глаза скользнули по Де Хо, оценивающе остановились на мускулатуре Чон Бе, с любопытством задержались на умном лице Ки Хуна. Но окончательно они прилипли к Ин Хо. К его холодной сдержанности, к его возрасту, к той незримой силе, что исходила от него. Именно таких — старших, властных, невозмутимых — она обожала больше всего. Поймав его взгляд, она медленно, преувеличенно облизнула свои пухлые губы и послала ему с руки воздушный поцелуй. Затем подошла ближе, её походка была покачивающейся, вызывающей. — Привет, мальчики, — её голосок звучал нарочито игриво, нарушая траурную атмосферу. Она специально обратилась ко всем, но её взгляд прикован к Ин Хо. — Не скучаете тут? Де Хо смущённо отвел глаза. Чон Бе хмыкнул с презрением. Ки Хун смотрел на неё с лёгким недоумением, как на диковинное насекомое. — А ты, дядя, особенно крутой, — продолжила Ми Ён, сделав шаг прямо к Ин Хо. Она наклонилась, давая ему рассмотреть ложбинку между грудей. — Меня зовут Ми Ён. А тебя? Сильные мужчины...они просто сводят меня с ума. Знаешь, о чём я? Ин Хо даже не пошевелился. Он медленно перевёл на неё свой ледяной взгляд, в котором не было ни капли интереса, лишь глубокая, бездонная усталость и раздражение. — О Ён Иль, — ответил он, и его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой твердостью, что даже Чон Бе невольно замолк, — А теперь иди отсюда, девочка, — Он снова отвернулся, демонстративно глядя на Ки Хуна, продолжая прерванный разговор. — Как я и говорил, закономерности... Это было полное игнорирование. Отвержение. Но вместо того чтобы обидеться, Ми Ён лишь улыбнулась ещё шире. Её глаза загорелись азартом. Его холодность была для неё не оскорблением, а вызовом. Самой притягательной игрой из всех. Отвернуться оказалось недостаточно. Присутствие Ми Ён было навязчивым, как назойливый запах. Ин Хо почувствовал, как край матраса рядом с ним прогнулся под её легковесным телом. Она пристроилась так близко, что рукавом её зелёной кофты можно было почувствовать грубую ткань его собственной. От неё пахло дешёвыми духами с оттенком клубники и слабым, но неуловимым металлическим душком запёкшейся крови на её щеке. Он не поворачивался, продолжая смотреть в пространство перед собой, но каждый его нерв был напряжён, как струна. Ки Хун и Чон Бе переглянулись, чувствуя нарастающее напряжение. Де Хо смотрел на Ми Ён с глупым, завороженным выражением. — Господин О, — её шёпот был сладким и влажным, будто она делилась самой грязной тайной. Он чувствовал её дыхание на своей щеке. — Какая скучная у вас тут беседа...про закономерности. Не хотите поговорить о чём-то...более интересном? Из периферийного зрения он видел, как её палец с длинным розовым ногтем начала накручивать на себя один из локонов её розовых волос. Медленно, соблазнительно. Затем этот же палец скользнул вниз, к её шее, провёл по ключице и остановился на молнии её кофты. Она потянула за неё, не расстёгивая, лишь демонстрируя намёк. — Мне всегда нравились мужчины постарше, — продолжила она, её голос стал томным. — В них столько...силы. Опыта. Они знают, как обращаться со строптивыми девочками. Ин Хо медленно, с ледяным спокойствием, которое было страшнее любой ярости, повернул к ней голову. Его глаза, суженные, встретились с её распахнутыми, полными детской невинности. — Ты что себе позволяешь? — его голос был тихим, но каждое слово падало, как увесистая глыба льда. Она лишь игриво надула губки. — А что такого? Мы же все здесь взрослые люди. Играем в игры...почему бы не поиграть во что-то приятное? — Родители не учили тебя уважению к старшим? — продолжил он, его тон был ровным, но в нём сквозила такая бездна презрения, что даже Чон Бе невольно съёжился. — Или тому, что существуют время и место? Или ты настолько глупа, что не понимаешь, где находишься? Её это, казалось, лишь заводило ещё сильнее. Она облизнула губы, её глаза блестели. — Ой, простите, простите, — она фальшиво сокрушалась, при этом её рука легла ему на колено, пальцы слегка сжали мышцу. — Я просто вижу сильного мужчину и теряю голову. Вы же не будете ругать свою непослушную девочку слишком сильно? Её прикосновение стало последней каплей. Оно было не просто наглым, оно было оскверняющим. Оно нарушало все возможные границы и демонстрировало абсолютное, животное неуважение не только к нему, но и к самой ситуации, к смерти, которая витала в воздухе. Ин Хо посмотрел на её руку на своём колене, затем медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни капли тепла. Только сталь. — Убери руку, — сказал он так тихо, что это было похоже на скольжение лезвия ножа. — И исчезни с моих глаз. Пока я не сделал так, чтобы ты исчезла навсегда. В его голосе прозвучала такая неподдельная, нечеловеческая опасность, что на мгновение даже её больное возбуждение отступило, уступив место инстинктивному, животному страху. Она дёрнула руку, как от огня. Чон Бе фыркнул: — Иди уже, девочка, тебе же сказали по-хорошему. Миён надулась, но в её глазах всё ещё тлел огонёк. Она медленно поднялась, её кукольное личико приняло обиженное выражение. — Какой грубый... — прошептала она, но уже с вызовом. — Но я не сдаюсь. Никогда. И, послав ему последний многообещающий взгляд, она удалилась, её розовые волосы колыхались при ходьбе. Ин Хо смотрел ей вслед, его лицо было каменной маской. Внутри же кипела холодная ярость. Эта девчонка была не просто раздражающей. Она была симптомом того разложения, того хаоса, который он презирал всей душой. И он чувствовал, что эта встреча на этом не закончится.

***

Воздух в общей комнате на следующий день был ещё более гнетущим. Только что закончилось голосование, и игроки, подавленные и измотанные после изнурительного «Шестиногого пентатлона», молча наблюдали, как охранники в масках с треугольниками вкатили тележки с едой. На одной лежали безвкусные булки в прозрачных упаковках, на другой — маленькие картонные упаковки молока. Картина была удручающей: с одной стороны — смертельные испытания, с другой — скудный паёк, подчёркивающий их положение скота. Игроки молча, с опущенными головами, выстроились в очередь. Ин Хо со своей немногочисленной группой — Ки Хуном, Чон Бе, Де Хо и присоединившейся к ним молодой беременной девушкой Кан Джун Хи — 222 — получили свою порцию и отошли в сторону, чтобы поесть. Их уединение длилось недолго. Запах дешёвых духов смешался с запахом пота и отчаяния. — Мальчики! — раздался звонкий, неестественно весёлый голос. — Можно с вами пообедать? Мне одной так ску-учно! Ми Ён уже стояла перед ними, размахивая своей булкой и упаковкой молока, словно это были атрибуты пикника. Её розовые волосы были безупречны, а на лице сияла дерзкая улыбка. Прежде чем кто-либо успел что-то сказать — а на их лицах застыли маски недоверия и раздражения — она уже устроилась на полу, втиснувшись между Де Хо и Ён Илем, намеренно прижавшись к последнему плечом. — Ой, прости, не помешаю? — фальшиво воскликнула она, глядя прямо на Ён Иля, то бишь Ин Хо. Она начала есть с преувеличенной, почти порнографической театральностью. Отламывала маленькие кусочки булки, медленно подносила их ко рту, облизывала пальцы, причмокивая. Она запивала молоком, специально оставляя белую капельку на верхней губе, а затем смывала её кончиком языка, не сводя с Ин Хо вызывающего взгляда. Джун Хи, сидевшая напротив, смотрела на это с широко раскрытыми от шока глазами. Она инстинктивно прикрыла рукой свой живот, будто пытаясь защитить будущего ребёнка от этой непристойной демонстрации. Но она молчала, как и все, подавленная общим ужасом. — Ну и еда, да? — продолжала Ми Ён, ни к кому конкретно не обращаясь. — Прямо как в тюрьме. Хотя...в тюрьме, наверное, веселее, — Она наклонилась, чтобы «поправить штанину» на своей ноге, дав Ин Хо полный вид своего глубокого декольте под расстёгнутой на кофтой. Затем она повернулась к нему, так близко, что её шёпот был слышен только ему, горячий и влажный. — Ён Иль-сам... — прошептала она, и в её голосе звенела неподдельная, больная страсть. — Ты весь такой напряжённый...Я вижу, как ты сжимаешь кулаки. Я знаю, как можно расслабиться. Очень эффективно, — Она облизнула губы, её глаза потемнели. — Хочешь, покажу? Пошли в уборную...сейчас, пока все тут. Я была непослушной девочкой...и я хочу, чтобы ты меня наказал. Жёстко. Чтобы я потом ходить не могла. Ин Хо не шевельнулся. Он не отстранился. Он просто сидел, сжимая в руке свою упаковку молока так, что картон хрустнул. Когда он заговорил, его слова были тихими, произнесёнными сквозь стиснутые зубы, и от них кровь стыла в жилах. — Ещё одно слово, — сказал он, медленно поворачивая к ней своё каменное лицо. Его глаза были узкими щелями, излучающими абсолютный нуль. — Всего одно слово, девочка...и я лично выброшу тебя из следующих игр. Я сделаю так, что тебя разорвут на куски на первом же этапе. Ты поняла меня? — Он сделал крошечную, почти незаметную паузу, давая угрозе просочиться в её воспалённое сознание. — Пошла вон. На мгновение на её лице мелькнула тень страха, инстинктивная реакция на исходящую от него смертельную опасность. Но почти сразу же её сменило ещё более сильное, искажённое возбуждение. Его ярость, его угроза смерти — для её больной психики это был высший афродизиак. Она увидела в этом не страх, а силу. Ту самую силу, которую она так жаждала покорить, подчинить себе. Она медленно встала, её кукольное личико сияло торжеством, будто он только что сделал ей предложение. — Ты это уже говорил, злюка... — прошептала она, но в её глазах горел огонь. — Но я ведь предупреждала...я не сдаюсь. Никогда. И, бросив на него последний полный обещания взгляд, она удалилась, оставив после себя тяжёлую, напряжённую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием Ин Хо. Его терпение было исчерпано. Холодное раздражение теперь переросло в яростное, обжигающее презрение. Он смотрел в пространство, не видя ничего, кроме образа этой розоволосой стервы, и чувствовал, как внутри него зреет решение положить конец этому раз и навсегда.

***

В комнате царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым храпом и чьими-то приглушёнными всхлипываниями во сне. Свет давно погас, оставив игроков наедине со своим страхом и отчаянием в кромешной тьме. Ин Хо спал чутко, как и положено хищнику, — его сон был поверхностным, готовым в любой миг оборваться. И он оборвался. Не от крика, не от выстрела, а от едва уловимого шелеста и ощущения, что одеяло приподнялось. Прежде чем он успел полностью осознать происходящее, к нему под бок прижалось тёплое, гибкое тело, пахнущее клубникой и пошлостью. — Папочка... — прошептал соблазнительный голосок прямо у его уха. — Я не могу уснуть...Поиграй со мной… Это был последний камень, перевесивший чашу его терпения. Но прежде чем вспыхнула ярость, сработало что-то древнее, животное. Его тело, измученное стрессом и напряжением, откликнулось на внезапную ласку само по себе. Он почувствовал, как ловкие, настойчивые пальцы пробрались в его штаны, а затем холодная ладонь обхватывает его. Его член, предательски, отозвался мгновенным приливом крови, напрягся и начал пульсировать в её руке. Низкий, сдавленный стон сам собой вырвался из его глотки, а бёдра непроизвольно двинулись навстречу её ласкам. Разум ещё спал, но плоть уже проснулась и жаждала. Это длилось несколько секунд — несколько секунд животного, постыдного наслаждения. А потом сознание вернулось, и с ним хлынула такая волна ярости, что в висках потемнело. Он — Хван Ин Хо, Фронтмен, человек, державший в страхе сотни людей, — поддался ласкам этой…этой шлюхи в общем бараке, как последний подонок. С резким, яростным движением он отшвырнул её от себя. Одеяло слетело на пол. В полумраке он видел её распахнутые, горящие глаза и самодовольную улыбку. Она думала, что победила. — Ты… — его голос был хриплым от сна и ярости. Он не дал ей ничего сказать. Вместо слов он действовал. Схватив её за плечи с такой силой, что она пискнула, он грубо усадил её на колени перед собой на холодный пол. Сам он остался сидеть на краю койки. Его лицо, освещённое тусклым аварийным светом с потолка, было искажено гримасой холодной жестокости. Он одним рывком спустил с себя штаны, обнажив всё ещё возбуждённое, напряжённое тело. — Ты этого хотела? — его шёпот был подобен шипению змеи. Он вцепился ей в розовые волосы, сжимая их в кулаке, и грубо притянул её голову к своему члену. — Ты так мечтала услужить? Так работай, шлюха! Докажи, что ты хоть на что-то годишься! И она работала. С энтузиазмом, с откровенным, пошлым наслаждением, которое сводило с ума. Она взяла его в рот с таким жадным стоном, будто это был не акт унижения, а величайшая милость. Её язык скользил, губы сжимались, она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах читалось не просто подчинение, а восторг. Она обожало это. Обожала его грубость, его гнев, его вкус. Ин Хо закинул голову назад, стиснув зубы. Он боролся с собой, с телом, которое предательски наслаждалось этим, несмотря на всю его ярость. Он сжимал простыни, чтобы не издать ни звука, чтобы не выдать этого позора перед спящими вокруг людьми. Волны удовольствия накатывали, смешиваясь с волнами ненависти к ней и к самому себе. Контроль был утрачен. Он не смог сдержаться. С тихим, сдавленным рыком он достиг пика, его тело напряглось, и он кончил ей в рот, чувствуя, как всё внутри него содрогается в судороге. Он тяжело дышал, пытаясь совладать с дрожью в руках. Ми Ён отстранилась, облизнулась с театральным, довольным видом, словно только что съела свой любимый десерт. — Папочка, ты такой вкусный, — выдохнула она, и в её голосе не было и тени стыда, лишь гордость и возбуждение. Он смотрел на неё, на эту пародию на женщину, и чувствовал, как ярость сменяется леденящим душу презрением. — Ты чёртова шлюха… — прошипел он, заправляя член в штаны. Его голос дрогнул от отвращения. — Как можно быть такой? Тебе нравится, когда тебя унижают? Она улыбнулась, и эта улыбка была самой откровенной и самой пугающей за всё время. — Я люблю доставлять удовольствие другим, — призналась она просто, как если бы говорила о своём любимом цвете. — Меня это возбуждает. А когда сильный мужчина…такой, как ты…использует меня…это лучший подарок, — Её слова повисли в воздухе — ядовитые, сладкие, невыносимые. «Лучший подарок». В этот момент Ин Хо всё окончательно понял. Уговоры, угрозы, даже физическое отторжение — ничто не работало. Её психика была сломана в самой своей основе. И единственный язык, который она понимала, был язык той самой силы, которой она так жаждала. Но чтобы заставить её понять, этой силы должно было быть больше. Намного больше. И он знал, где и как он сможет её применить. Холодная решимость застыла в его глазах. Игра была окончена. Теперь будет расплата. Ему больше не было дела до спящих людей. Его терпение, его контроль, всё, что он так лелеял, рассыпалось в прах. Молниеносным движением он схватил её за руку так, что кости хрустнули, и рывком поднял с пола. — Тихо, — его приказ был обжигающе тихим и не допускающим возражений. Он поволок её за собой, не как любовницу, а как мешок с мусором. Она почти не сопротивлялась, лишь поспешно пыталась надеть свою обувь, её глаза горели предвкушением. Они пересекли спящую спальню. У выхода стояли двое охранников с треугольниками на масках. Увидев Ин Хо, ведущего за собой девушку, они не издали ни звука. Один из них молча отодвинулся, пропуская их в коридор. Они узнали своего начальника, и их работа была — не видеть. Он втолкнул её в туалет. Яркий свет болезненно ударил по глазам после полумрака спальни. Голубой кафель, розовые двери кабинок, безликие зеркала над раковинами — всё это сливалось в сюрреалистичную картину. Не останавливаясь, он выбрал первую же кабинку, втолкнул её внутрь и захлопнул дверь, щелчок замка прозвучал как выстрел. Теснота, запах хлорки и её дешевых духов. Он развернул её к стенке, к бочку унитаза, и с силой наклонил вперёд. «Дрянь...» — пронеслось в его голове. Его пальцы вцепились в пояс её зелёных штанов. Ткань с треском поддалась, он сорвал их вместе с розовыми стрингами, обнажив бледные, упругие ягодицы. И он увидел то, что окончательно свело его с ума: блестящая влага между её ног, явная, откровенная. Она была возбуждена до предела. Ей не было страшно. Не было стыда. Она тут же начала вилять задом, и тереться о его штаны, её тело извивалось в нетерпении. — Папочка, прошу! — её шёпот был горячим и влажным, полным мольбы. — Я была сегодня очень непослушной! Накажи меня! Вытрахай свою девочку! «Глупая, никчёмная шлюха...» — его разум был заполнен белым шумом ярости. Он приспустил свои штаны. Его член, твёрдый и напряжённый, предательски выдавал его собственную физиологическую реакцию на этот цирк. Он грубо обхватил её за живот, прижимая к себе, другой рукой упёрся в холодную стенку кабинки для опоры. Ни поцелуя, ни ласки. Только грубость. И он вошёл в неё. С одного, резкого, грубого толчка. Было тесно, сухо, ей было больно — он это видел по тому, как дёрнулось её тело. Но вместо крика боли из её губ вырвался длинный, театральный, полный блаженства стон. — Да, папочка! Вот так! — она закричала, и её голос звенел под кафельным потолком. — Накажи свою плохую девочку! Сильнее! Он начал двигаться. Жёстко, быстро, без ритма, только грубая сила. Каждый толчок был направлен на то, чтобы причинить боль, чтобы унизить, чтобы оставить синяки на её душе и теле. Он смотрел на её спину, на розовые волосы, разметавшиеся по её плечам, и ненавидел её. Ненавидел её за то, что она заставила его опуститься до этого. Ненавидел себя за то, что не мог остановиться. — Сделай мне больно, чтобы я помнила! — она почти рыдала от экстаза, её ногти царапали кафельную стену. — Оставь на мне свои следы! И её реакция, это искреннее, неподдельное наслаждение болью и унижением, ломало все его расчёты. Он хотел её наказать, а она благодарила его за это. Он хотел оттолкнуть, а она прижималась к нему в ответ, требуя больше. Его ярость, смешиваясь с животным инстинктом и физиологическим наслаждением, достигла точки кипения. Холодный расчёт испарился. Разум отключился. Он срывался. Потерял контроль. Его движения стали ещё более резкими, хаотичными. Он уже не просто наказывал. Он трахал её, поддавшись тому самому первобытному инстинкту, который она в нём разжигала. В этой тесной, вонючей кабинке, под ярким безжалостным светом, Хван Ин Хо, Фронтмен, окончательно пал, уступив твари внутри себя и твари перед ним. И самое ужасное было в том, что в этом падении была своя, извращённая, порочная сладость. Её стон, громкий, наигранно-порнографический, оглушительно прозвучал в тесном пространстве кабинки. Но что было хуже — так это внезапное, судорожное сжатие её внутренних мышц, которые обхватили его член с такой силой, будто пытались выжать из него саму жизнь. Её тело затряслось в серии мелких, частых конвульсий, спина выгнулась, и она кончила, с громким, пошлым выкриком, который больше подходил для съёмочной площадки, чем для общественного туалета в аду. — Па-а-а-почка! Да-а-а! Её ноги окончательно подкосились, и она повисла на его руке, единственной, что удерживала её от падения в грязную лужу у унитаза. Она вся дрожала, её дыхание было частым и прерывистым, но на её лице, прижатом к холодной стенке, застыла блаженная, пустая улыбка. И это, этот её абсолютный, неприкрытый триумф, стал последней каплей. Его собственная ярость, смешанная с физиологическим напряжением, достигла пика. Он уже не контролировал себя. Его движения стали окончательно хаотичными, животными, глубокими толчками, в которых не было ничего, кроме слепой потребности в разрядке. Он вжался в неё максимально глубоко, пригвоздив её к стене, и с тихим, сдавленным рыком, в котором читалась вся его ненависть и к ней, и к самому себе, излился внутрь. Волны спазмов прокатились по его телу, выплёскивая вместе с семенем месяцы накопленного напряжения и гнева. Он замер на несколько секунд, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по его вискам. Затем, небрежно, почти с отвращением, он вышел из неё. Молча, не глядя на неё, он натянул свои штаны. Его руки слегка дрожали. И тут его взгляд упал на неё. Она стояла, прислонившись к стене, слабая, почти не держащаяся на ногах. Из лона между её бледных, всё ещё раздвинутых ног, по внутренней стороне бедра, медленно, обильно стекала вниз, к полу, белая, густая жидкость — свидетельство его потери контроля. Физическое доказательство его падения. Уголок его губ дёрнулся в холодной, безрадостной усмешке. Это был не смех победителя, а гримаса глубочайшего презрения. К ней. К ситуации. К самому себе. Не сказав ни слова, ни единого взгляда, он развернулся, отодвинул засов и вышел из кабинки. Дверь захлопнулась, оставив её одну. Ми Ён медленно сползла по стене на пол, не в силах устоять. Внутри всё приятно ныло, каждый мускул отзывался приятной усталостью, и сладкая, тягучая теплота разливалась по низу живота. Она смотрела, заворожённая, как капли его семени продолжали стекать с неё, пачкая голубой кафель. Она провела пальцами по своей промежности, собрала немного белой жидкости и, не сводя с неё восторженного взгляда, облизала палец. Она была счастлива. Абсолютно и безраздельно. Она добилась своего. Он, этот сильный, холодный, недоступный мужчина, сорвался ради неё. Он кончил в неё. В её измученном сознании это было равно любви, величайшему признанию её ценности. Он вернулся в спальню, к притворству и своей миссии. Она осталась сидеть на холодном полу туалета, в луже собственных соков и его спермы, улыбаясь пустотой улыбкой полного, патологического удовлетворения. Для неё это был не акт унижения, а величайшая победа. И этот разрыв в восприятии был самой ужасающей пропастью между ними.

***

Яркий, почти хирургический свет заливал огромное пространство, напоминавшее бредовый гибрид цирка и фабрики смерти. Красно-белый купол давил сверху, а в центре, как насмешка, стояла жутковатая карусель с игрушечными лошадками. Воздух был электризован страхом. Игроки, словно стадо, выстроились у входа, их лица были бледными масками ужаса. Предстояла игра «Третий лишний». Ин Хо стоял в стороне, его поза была, как всегда, безупречно спокойной. Он анализировал площадку, подсчитывал количество разноцветных кабинок, строил стратегию. Его взгляд был холодным и ясным. И тогда он увидел её. Ми Ён шла, переваливаясь, её движения были скованными и неуверенными. Каждый шаг, судя по всему, отзывался в ней болью — той самой болью, которую он намеренно причинил ей ночью. Но на её кукольном лице не было и тени страдания. Напротив, она сияла. Увидев его, её глаза загорелись таким безраздельным обожанием и триумфом, что на это было почти невыносимо смотреть. Она поймала его взгляд и послала ему сладкую, полную тайного смысла улыбку. Она была уверена, что между ними теперь существует особая связь. Что она его «завоевала». Он отвел глаза, словно отмахнувшись от назойливой мухи. Его лицо не выразило ровным счётом ничего. Игра началась. Хаотичная, жестокая пляска смерти. Игроки метались по арене, спасаясь в кабинках, давя и расталкивая друг друга. Ми Ён двигалась медленно, её тело не слушалось. Она не строила стратегий, не пыталась просчитать ходы. Её взгляд был прикован не к убежищам, а к нему. Она искала его в толпе, и каждый раз, когда их взгляды встречались, она улыбалась, словно говоря: «Смотри, папочка, я здесь, ради тебя». Ин Хо действовал с безжалостной эффективностью. Он занимал кабинку, пережидал раунд, его разум работал как часы. Он видел, как Ми Ён едва успевала, как её отталкивали более сильные и быстрые соперники. Он видел, как нарастает её паника, но даже в этом паническом взгляде сквозь слёзы читалась какая-то надежда, обращённая к нему. Настал последний раунд. Кабинок оставалось критически мало. Сирена взревела, возвещая начало обратного отсчёта. Ин Хо рывком рванулся к ближайшей свободной кабинке и захлопнул за собой дверь. В щель он видел, как Миён, хромая, бросилась к соседней двери. Её пальцы уже коснулись металлической ручки. Щелчок. Замок её кабинки не сработал. Она была занята. Ужас, наконец, прогнал с её лица все остальные эмоции. Она замерла, поняв, что опоздала на долю секунды. Она обернулась, её распахнутые глаза в последний раз встретились с его холодным, безразличным взглядом из-за щели его кабинки. Выстрел. Короткий, глухой, как щелчок. Пуля ударила ей прямо в центр лба. Её голову откинуло назад, на идеальных розовых волосах появилось маленькое, аккуратное алое отверстие. — Ён...Иль... — её последний выдох был не криком, а шёпотом. Именем, которое она считала своим завоеванием. Её тело мягко осело на окровавленный пол. Она лежала на спине, рот приоткрыт в немом удивлении, а глаза, широко распахнутые, смотрели в ослепительно яркий красно-белый купол пустым, стеклянным взглядом. Когда сирена отбой прозвучала и двери кабинок открылись, Ин Хо вышел одним из первых. Он шагнул через её тело, даже не взглянув на него. Его нога чуть не задела её руку. Один из игроков, бледный как полотно, с тошнотой глядел на труп. Ин Хо прошёл мимо, его голос был ровным и тихим, констатирующим факт, не вызывающий сомнений. — Мусор, — произнёс он, обращаясь к пустоте, но все вокруг поняли, о ком речь. — Я лишь ускорил твой конец. Он не чувствовал ни вины, ни сожаления. Только глубочайшее презрение. Её смерть была не трагедией, а закономерностью. Подтверждением его правоты. В его мире, мире жестокой целесообразности, таким слабым, глупым и разложившимся существам не было места. Ночная слабость была исправлена. Порядок восстановлен. Его мир снова встал на свои оси.