Зов к Смерти

Малыш, которого в одной широко известной в узких кругах части мира знали как Гарри Поттера, а сам он считал, что его зовут либо «Эй!», либо — «Мальчишка!», либо, когда дядя гневался, а гневался он часто — «Урод», с тихим плачем, из всех своих невеликих сил пятилетнего недокормыша (то, что он недокормыш — он подозревал, поскольку видел других детей своего возраста) с тихим плачем — громко плакать нельзя!, пытался догнать машину, в которой уезжали те, кого он хотя бы знал по именам. Да, они не любили его, как любили своего сына-толстячка; да — его плохо и мало кормили — но кормили же; да — он от них видел только окрики, злость и, если с ним происходило что-то странное — побои и наказания, но... он их — знал! А сейчас, после того, как неожиданно в не только его тарелке, но и остатки каши в кастрюле на плите — свернувшаяся холодная овсянка отвратительна и на вкус и на запах — загорелась ярким, горячим пламенем, вспыхнувшим чуть не до потолка (он просто хотел, чтобы она стала хоть чуточку теплее!), его привезли куда-то сюда — в какой-то большой город, и... бросили. Совсем бросили! Малыш, по инерции, поднявшись после падения в третий раз, ещё немного пробежал, но неожиданно понял — «Нет смысла бежать... они уехали. Совсем!». Оглянувшись вокруг себя, он заметил высокую ограду из красивых палок — из них, как живых, "вырастали" "листики" и "цветочки", создавая узор. А их верх оканчивался острыми пиками, как на стягах рыцарей на страницах одной из Дадлиной книжки. Он подошёл, потрогал и тут же отпустил: они были очень холодные! И сейчас он понял — ему тоже очень холодно. Людей на улице было мало — но были. Но, почему-то, ни тётенька ведущая одетую как куколка девочку, ни дядя-врач (наверное!: у дяди был такой же чемоданчик, с каким к Дадли приходил дядя-врач, когда Дадли очень сильно заболел), ни другие дяденьки и тётеньки; особенно - дядя-полицейский (в форме же!) — не обратили никакого внимания на малыша! «А кто на меня обратит внимание? Я никому не нужен!» Он заплакал, но даже не понял этого: слёзы катились сами. Малыш прошёл немного влево и зашёл в ворота городского парка: он не знал, что это место называется парк - его, в отличие от Дадли, оставили на домашнем обучении, но... практически ничему не учили. Почти у самого входа нашлась скамейка, на которую он и быстро присел: хорошо, что она стояла близко - силы, неожиданно, закончились, и до неё он дошёл на чистом упрямстве и нежелании садиться на ледяную землю. — Тётенька Смерть... приди... пожалуйста! Я больше не могу! Забери меня отсюда. Хоть куда-нибудь! И, как бы это было не странно, но Она откликнулась: — Опять ты! — Я. Хель, повелительница царства мертвых, была воплощением ледяного спокойствия и суровой красоты. Ее взгляд, словно осколки льда, пронзал насквозь, но в то же время в нем чувствовалась глубокая мудрость. Одна половина ее лица, бледная и строгая, напоминала о неизбежности смерти, другая же, с легким румянцем, говорила о справедливости и возрождении. Ее голос, тихий и мелодичный, мог как успокоить, так и вселить ужас. Хель была богиней контрастов, и в этом заключалась ее необычайная, завораживающая сила. Она присела на лавочку возле него: — Для разнообразия, ты, в этот раз, не избит до полусмерти. И — не в чулане. Что случилось? — Овсянка загорелась. Сильно. Она была такая склизкая, такая холодная... мне так захотелось, чтобы она нагрелась хоть чуть-чуть... а она... вспыхнула... как из пасти дракона! (мальчик краем глаза увидел анимационный фильм, когда Дадли смотрел телевизор, а он в это время протирал пыль). — Забери меня! К ним я не вернусь! Ни за что! Они меня бросили! Теперь даже этот старикан, с бородой с бубенчиками не заставит меня! Не хочу! Малыш начал скатываться в истерику - холодную, жутко спокойную, как не странно это звучит — истерику. Хель приобняла ребёнка и вздохнула: — Хорошо. Будь по твоему. Кое кто заплатит за всё. И за это — тоже. Втройне! Смерть поднялась, притянула ребёнка к себе, стукнула об землю неожиданно появившимся в руке посохом-косой, и они оказались посредине огромного Зала какого-то дома. А может — замка.