Глава 49

*Массимо* В дверях повеяло знакомым сухим теплом и едва уловимым ароматом чистящих средств — запах Лас-Вегаса, запах дома. Тишина в особняке была гулкой, почти звенящей после долгого пути. Четыре утра. Стены, казалось, сами дышали сном. Мы поднялись по лестнице на второй этаж, где ковер глушил наши шаги. Я шел за Миреллой, наблюдая, как её плечи слегка поникли от усталости. Она потянулась к ручке своей комнаты, инстинктивно ища привычное убежище. Но я был быстрее. Я мягко, но твердо перехватил её за талию, не давая дверь открыть. Она обернулась, удивлённая, в её глазах мелькнул сонный вопрос. Я не стал ничего говорить. Просто притянул её чуть ближе к себе и повёл в другую сторону — по коридору, к своей спальне. Моя дверь отворилась с тихим щелчком. Комната была такой, какой я её оставил: минималистичная, строгая, пахнущая кожей и оружием. Чужеродный чемодан, стоящий посреди пола, казался здесь инородным телом. Мирелла позволила ввести себя в комнату, но когда дверь закрылась, тихо стояла на месте, озираясь. В её глазах читалась усталость после долгого пути и лёгкая растерянность. — Массимо… — её голос был хриплым от недосыпа. — Зачем мы здесь? Я думала, я буду в своей комнате. Я не отпускал её талию, чувствуя, как она напряглась. — В Италии тебя не смущало, что мы жили в одной комнате, сказал я спокойно, наблюдая, как эти слова доходят до неё. — Точнее, в одной кровати. Я видел, как по её лицу пробежала тень смущения, смешанного с пониманием. Там, в Бари, в доме её родителей, всё было по-другому. Там были её корни, её прошлое. Там мы играли по чужим правилам. Но здесь, в Лас-Вегасе, в моём доме, правила были другие. Мои. Она не вырывалась, но её тело стало чуть более неподатливым в моих руках. Взгляд её, уставший и мягкий, теперь был полон серьёзности. — Массимо, — начала она тихо, и её голос дрогнул. — Мне… мне безумно понравилось быть вместе. В Италии. Но там всё было по-другому. Как сон. Она сделала паузу, подбирая слова, глядя куда-то мимо моего плеча. — А здесь… — она обвела взглядом комнату, мою комнату, полную моих вещей, моего запаха, моей власти. — Здесь всё настоящее. И мы… мы настоящие. И от мысли, что здесь всё будет так же… мне становится неловко. Я не знаю, почему. Просто… — она наконец посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде была беззащитная, искренняя мольба. — Можно мы не будем торопиться? Пожалуйста. Дай мне… просто немного времени. Привыкнуть. К этому. К тебе. Здесь. В её словах не было отказа. Не было отталкивания. Была лишь тихая, сбивчивая просьба о передышке, о возможности перевести дух между двумя мирами, в которые её забросила судьба. И в этой просьбе было больше правды и доверия, чем в любой готовности просто подчиниться моей воле. Я смотрел на неё, на эту хрупкую упрямицу, что нашла в себе смелость произнести этот ультиматум. — Хочешь ли ты, чтобы всё было как раньше? — спросил я прямо, без предисловий. Мой голос прозвучал низко, но без угрозы. Мне был важен её ответ. Настоящий ответ. Мирелла тут же покачала головой, и в её глазах вспыхнуло что-то горячее, почти испуганное. — Нет. Нет, я не хочу назад. Потом она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию, которую сама же и создала. Её пальцы легли мне на предплечье, лёгкое, почти робкое прикосновение. — Я хочу, чтобы я и ты пытались дальше. Чтобы мы налаживали эти… отношения. По-настоящему, — она выдохнула, и её взгляд стал твёрже. — Но только за закрытыми дверьми. Пока. Пожалуйста. Она умоляла о тайне. О том, чтобы сложный, хрупкий процесс выращивания чего-то нового между нами оставался нашим личным делом, укрытым от посторонних глаз, оценок и давления. — Я не готова, чтобы все это видели. Чтобы они… что-то поняли. Или спрашивали. Просто… не показывай никаких изменений перед другими. Останься для них тем же Массимо. А для меня… — её голос дрогнул, — для меня попробуй быть другим. Но только когда мы одни. Я не убрал руки с её талии, а, наоборот, мягко притянул её чуть ближе. Улыбка тронула мои губы — не насмешливая, а скорее тёплая, с ноткой вызова. Её просьба была полной противоречий, и я решил прощупать эту почву. — Значит, — начал я тихо, глядя прямо в её глаза, — в своём собственном доме, где я привык быть хозяином, я теперь буду прятаться у тебя в комнате, как мальчишка, боясь, что кто-то зайдёт? Я почувствовал, как под моими ладонями дрогнули её бока. Её губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, но я продолжил, мой голос стал ещё ниже, почти шёпотом, полным намёка: — Или, может, в тот момент, когда я буду ублажать тебя, заставляя твоё тело трепетать, я должен буду делать это тихо, прикусив твою губу, чтобы никто из моей семьи не услышал, как ты стонишь? Я наблюдал, как по её шее разливается румянец, как её взгляд стал влажным и растерянным. В её просьбе была робость, но я выставил её на свет, обнажив всю её скрытую страсть и нелепость. Я не осуждал её. Я просто показывал ей, во что превращается её «тихое» предложение в мире, где стены имеют уши, а каждый скрип половицы может стать поводом для пересудов. Потом я медленно кивнул. — Хорошо, — сказал я, и в моём голосе не было ни капли насмешки. Была лишь твёрдая, неоспоримая решимость. — Я согласен на твою игру. На твой секрет. Мои пальцы слегка сжали её талию, привлекая всё её внимание. — Но у меня будет одно условие. Всего одно. Я наклонился чуть ближе, чтобы ни одна буква не потерялась. — У нас есть четыре месяца. Пока не родится наш ребёнок. — Я позволил своему взгляду скользнуть вниз, к её животу, а потом снова встретиться с её глазами. — А потом… потом всё это кончается. Мы становимся официальной парой для всех. Без исключений. Без намёков. Без закрытых дверей. Я видел, как она замерла, ловя каждый мой слог. — Я не собираюсь вечно прятаться, Мирелла. Я не намерен скрывать, как сильно я люблю находиться рядом с тобой. Как хочу прикасаться к тебе когда захочу. Или целовать тебя так, чтобы все видели, что ты — моя. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием. Я не спрашивал. Я сообщал. Это был ультиматум, но не жёсткий — а тот, что давал ей и время, и ясность. Четыре месяца на подготовку. А потом — конец всем иллюзиям. Её улыбка из смущённой вдруг стала хитрой, лукавой, с искоркой вызова в глазах. Мирелла приподняла подбородок, и в её взгляде появилась та самая упрямая решимость, что сводила меня с ума с самого начала. — Хорошо, — сказала она, и её голос приобрёл новую, игривую интонацию. — По рукам. Четыре месяца секретности. Она сделала маленький шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между нами, и её пальцы легли на пряжку моего ремня, не цепляя, а просто обозначая своё присутствие. — Но эти четыре месяца не значат, — продолжила она, подчёркивая каждое слово, — что я не буду хотеть, чтобы ты подвозил меня на работу или учёбу. И уж точно они не значат, что я не хочу ходить с тобой на свидания. Настоящие свидания. Там, где нас никто не знает. Её рука скользнула выше, легла мне на грудь, прямо над сердцем, которое уже начало биться чаще. — И они определённо не значат, — она приподнялась на цыпочки, и её губы оказались в сантиметре от моего уха, её шёпот был тёплым и влажным, — что я не буду хотеть видеть тебя в своей постели. Каждую. Ночь. Отступив, она окинула меня оценивающим взглядом, полным обещания и дерзости. Мирелла только что не просто приняла мои правила. Она написала свои собственные прямо поверх моих. И чёрт побери, это было сексуальнее любой покорности. *** Неделя пролетела в вихре дел, которые не терпели отлагательств. Возвращение после отъезда всегда напоминает разбор завалов: нужно было вникнуть во все мелочи, которые происходили в моё отсутствие. Алессио. Мысли о нём отзывались холодным раздражением. Я провёл несколько встреч, просмотрел отчёты, поговорил с людьми. Пока что всё, что он делал, казалось работой на благо семьи, но в его излишней инициативе чувствовался неприятный привкус. Я отложил это в сторону, но мысленно поставил галочку — за ним нужен глаз. С казино всё было идеально. Отлаженный механизм работал как часы, цифры в отчётах радовали. Это была та часть моей жизни, где всё подчинялось логике и правилам, где не было места сомнениям. Несколько часов, проведённых за проверкой счетов и беседами с управляющими, стали своего рода отдушиной. А потом отец позвал меня к себе в кабинет. Тот самый, где пахнет старым деревом и дорогим виски. Он молча положил передо мной папку. Толстую, потрёпанную. — Смотри, — только и сказал он. Внутри было всё, что они с дядей смогли найти о нападении на Миреллу. Фотографии, распечатки звонков, отчёты наших людей, отрывочные показания свидетелей. Ничего конкретного, ничего, что указывало бы прямо на заказчика. Но были зацепки. Нити, которые, если потянуть, могли привести к ответу. — Они сейчас в тихой заводи. Ни шевеления. Значит, их предупредили. Или они сами почуяли, что мы рядом. Отец отодвинул от меня папку и достал оттуда несколько листов — распечатки телефонных звонков, списки контактов. — Мы проверили всех, кто был рядом в те дни. Всех, с кем она пересекалась. И тут есть несколько… интересных моментов. Он ткнул пальцем в бумаги. — Кто-то из её круга болтает лишнего. Может, не со зла. Может, просто проболтался в баре или в салоне красоты. Но утечка была. И сейчас этот кто-то ведёт себя слишком тихо. Слишком осторожно. Как будто боится проговориться. Его глаза встретились с моими, и в них не было ни капли сомнения. — Кто-то из знакомых. Может, даже тот, кого она считает другом. Этот человек — информатор. Возможно, невольный. Но именно через него вычислили график и маршрут Миреллы. И сейчас, когда поднялась буря, этот человек залёг на дно. А нам нужно его выкурить. Я провёл за изучением этих материалов несколько ночей подряд. Каждый факт, каждое нестыковка отпечатывались в памяти. Кто-то посмел поднять руку на то, что моё. И теперь этот кто-то будет разбираться не с разгневанным женихом, а с наследником семьи, который знает, где искать. Всё это время Мирелла была тихим пристанищем в конце дня. Я соблюдал наши условия — никаких лишних взглядов, никаких прикосновений на людях. Но когда дверь в её спальню закрывалась, а моя рука ложилась на её живот, чувствуя шевеление нашего ребёнка… В эти мгновения вся злость и напряжение отступали, сменяясь чем-то гораздо более важным. Комната тонула в полумраке, нарушаемом лишь светом настольной лампы. Я сидел за столом, и передо мной лежали разложенные листы — досье, фотографии, биографии. Каждый человек из окружения Миреллы был разобран по косточкам: коллеги по университету, подруги, случайные знакомые. И всё было чисто. Слишком чисто. Каждый алиби был подтверждён, каждый шаг просчитан. Это бесило. Значит, они были хороши. Или намного ближе, чем можно было предположить. Стук в дверь был лёгким, почти неслышным, но я узнал его сразу. Мирелла. Я резко, почти инстинктивно, собрал все бумаги в стопку и сунул их в верхний ящик стола, который захлопнул как раз в тот момент, когда дверь открылась. Она стояла на пороге, закутавшись в свой тёплый халат, её волосы были слегка растрёпаны. — Я не помешала? — тихо спросила она, её взгляд скользнул по столу, как бы ища следы моей работы. — Нет, — мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я хотел. Я откинулся на спинку кресла, пытаясь выглядеть расслабленно. — Что-то случилось? Она шагнула в комнату, и дверь тихо закрылась за ней. В воздухе повисло невысказанное — она чувствовала напряжение, исходящее от меня, а я видел в её глазах тень того самого доверия, которое кто-то из этих «чистых» людей в папке предал. Она подошла ближе, и в её глазах читалась лёгкая паника, смешанная с желанием сделать всё правильно. Я протянул руки, обхватил её за бёдра и притянул к себе, пока она стояла перед моим креслом. Её пальцы автоматически запутались в моих волосах, ища опоры. — Массимо, — вздохнула она, глядя на меня сверху вниз. — Помоги. До дня рождения твоего отца осталось мало времени, а я понятия не имею, что ему можно подарить. Я не хочу выглядеть… нелепо. Я сжал её бёдра, чувствуя под тонкой тканью халата тёплое, живое тело. Эта бытовая, почти наивная проблема была таким разительным контрастом на фоне того, чем я только что занимался. После папок с подозрениями и предательством её искреннее беспокойство о подарке казалось чем-то хрупким и бесценным. — Ему не нужны вещи, — сказал я спокойно, глядя в её тревожные глаза. Я не отпускал её бёдра, чувствуя лёгкую дрожь под своими пальцами. Её беспокойство было таким искренним, таким далёким от цинизма моего мира. — Знаешь, — начал я, глядя прямо на неё, — ты можешь просто ничего не дарить. Она замерла, её брови удивлённо поползли вверх, но я продолжил, не давая ей запротестовать: — Для моего отца это… просто не нужно. У него есть всё, что можно купить за деньги. А то, что нельзя купить… твоё присутствие здесь, в этом доме, в нашей семье, уже является для него гораздо большим, чем любой подарок. Я видел, как она переваривает мои слова, как в её глазах борются сомнение и облегчение. — Но… это же неправильно. Прийти с пустыми руками… — Твои руки не пусты, — я перевёл взгляд на её живот, а потом снова встретился с её глазами. — Ты несёшь в себе его внука. Это единственный подарок, который для него что-то значит. Всё остальное — просто пыль. Я позволил углам своих губ чуть приподняться в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Если хочешь, просто подойди и скажи ему «с днём рождения». Искренне. Этого будет более чем достаточно. Она слушала, слегка наклонив голову, и мои слова, кажется, немного успокоили её. Но любопытство взяло верх над тревогой. — А ты? — тихо спросила она, её пальцы всё так же перебирали мои волосы. — Что ты собираешься подарить ему? Я на секунду задумался, глядя на её лицо, освещённое мягким светом лампы. Не было причин скрывать это от неё. — Личный подарок, — ответил я, чувствуя, как её бёдра расслабляются в моих руках. — Новый аппарат для татуировок. Он давно хотел его, но всё откладывал, говорил, что руки уже не те для экспериментов. — Я коротко усмехнулся. — Но я знаю, что он всё ещё чешет ладонь, когда видит чистую кожу. Это… его отдушина. Она говорила, и в её голосе слышалось неподдельное восхищение: — И правда, татуировки, которые делает твой отец… они до сих пор… Но её речь оборвалась, когда моя ладонь скользнула вниз по её бедру и плавно, но уверенно легла на округлость её задницы, мягко сжимая её через тонкую ткань халата. Она вздрогнула, и слова застряли у неё в горле. — Массимо… — выдохнула она, и в её голосе смешались упрёк и то самое смущение, что сводило меня с ума. — Что ты делаешь? Я не ответил. Вместо этого я лишь шире улыбнулся, глядя на неё снизу вверх. Потом наклонился вперёд и прижал губы к её животу, к тому тёплому, едва заметному изгибу под халатом, где спала наш сын или дочь. Поцелуй был долгим, почтительным, но в нём была и вся та грубая нежность, что вызывала у неё дрожь. Отстранившись, я поднял на неё взгляд. Её щёки заливал румянец, губы были приоткрыты от удивления. Слова о татуировках были полностью забыты. Я добился своего. Она наклонилась, её пальцы нежно скользнули по моей щеке, а губы мягко прикоснулись к моим. Это был медленный, почтительный поцелуй. Я уже собирался углубить его, как дверь в мою спальню с грохотом распахнулась. На пороге стоял Невио. Его лицо было искажено привычной для него смесью раздражения и драмы. Он даже не взглянул на нас, уставившись в пол. — Массимо, я уже не знаю, что делать с этой девушкой! — выпалил он, разведя руками. — Она не отвечает на цветы, игнорирует ужины… Он поднял голову и тут же окаменел. Его взгляд перебегал с моей расслабленной, но предупреждающей позы на Миреллу, которая резко отпрянула от меня, как обожженная. Её щеки пылали таким ярким румянцем, что его можно было разглядеть даже в полумраке комнаты. — Невио! — её голос дрогнул от возмущения и смущения. — Стучаться, черт возьми, не учили? Перед тем как входить! Невио замер с открытым ртом, осознав, в какую сцену он вломился. На его лице замелькали эмоции: сначала шок, затем досада, и, наконец, медленная, понимающая ухмылка. Он поднял руки в знак примирения. — Простите, — процедил он, и в его голосе зазвучала привычная ему насмешливость. — Я… помешал. Продолжайте. Но момент был безвозвратно испорчен. Мирелла, не говоря ни слова, стремительно выскользнула из комнаты, стараясь не встречаться с ним взглядом. Дверь закрылась за ней с тихим, но выразительным щелчком. Я медленно перевел взгляд на Невио, который все еще стоял на пороге с глупой ухмылкой. — Ну что, — тихо сказал я, и в моем голосе зазвучала сталь. — Ты хотел поговорить об Авроре? Невио прислонился к косяку двери, и его ухмылка стала ещё шире, наглой и понимающей. Он скрестил руки на груди, явно наслаждаясь ситуацией. — И как давно у вас здесь… такие тёплые отношения? Прямо в твоей спальне, а? Я медленно поднялся с кресла, не сводя с него холодного взгляда. Моё выражение лица не предвещало ничего хорошего. — Это не твоё дело, — мой голос прозвучал ровно, но с неоспоримой угрозой. — И, в отличие от некоторых, я, по крайней мере, не выгляжу таким расстроенным из-за девушки, что вынужден врываться в чужие спальни с жалобами. Его ухмылка мгновенно сошла с лица, сменившись привычной ему мрачной досадой. Он снова развёл руками, его драматизм вернулся в полной мере. — Да брось, Массимо, ты не понимаешь! С ней просто невозможно! Она… — Всё гораздо проще, Невио, — сказал я, и мой голос прозвучал холодно и отстранённо, без единой нотки сочувствия. — Она просто уважает себя. И прекрасно понимает, что ты ей не нужен. Не как мужчина. Не как партнёр. Я видел, как мои слова бьют прямо в цель. Его лицо исказилось от обиды и гнева, но это была правда, которую он отчаянно пытался игнорировать. — Так что сохрани свои жалобы для кого-то, кому это интересно, — добавил я, прежде чем встать и выталкивать его за пределы моей комнаты. — И научись стучать. Я понимал, что теперь он будет злиться на меня, а не на Аврору. Но, по крайней мере, это ненадолго отвлечёт его от неё. И, чёрт возьми, это того стоило. — Баттиста… — его голос дрогнул, и в нём впервые зазвучала не драма, а настоящая, сырая боль. — Он к ней так привязан. Она для него — настоящая мать. Единственная, которую он знает. Я замер, рука всё ещё на ручке. Это была не жалоба. Это было признание. — И… — он сделал тяжёлый вдох, — единственный раз, когда она позволила мне быть рядом… это когда Карлотту отправили в больницу. Она была не в себе, не могла усидеть на месте от беспокойства. И вот тогда… только тогда она позволила мне остаться. Помочь с сыном. Держать всё под контролем. В его голосе послышалась горькая ирония. — Только когда её мир рухнул, она позволила мне в него войти. Ненадолго. А потом… потом снова закрыла дверь. Я не стал его останавливать, пока он не сделал шаг к двери. Резко открыв её, я увидел его спину — напряжённую, ссутулившуюся под тяжестью его же мыслей. — Невио. Он обернулся. В его глазах бушевала смесь ярости и отчаяния. Я не стал говорить ничего лишнего. Просто развернул второй кожанный стул у моего стола в его сторону. Затем подошёл к мини-бару, достал тяжёлую хрустальную бутылку с выдержанным коньяком и два толстостенных бокала. Поставил их на стол с глухим стуком. Плеснул золотистой жидкости в оба. Потом кивнул на стул. — Садись. Он колебался секунду, затем, сдавленно выдохнув, грузно опустился в кресло. Я сел напротив, отпил из своего бокала, давая ему время собраться с мыслями. — Тебе стоит задуматься, — начал я спокойно, глядя на тёмную жидкость в бокале. — В момент своего полного бессилия, отчаяния… Аврора нуждалась именно в тебе. Не в ком-то другом. Не в подругах, не в семье. В тебе. Я поднял взгляд и встретился с его глазами. — Следовательно, — произнёс я отчётливо, — ты ей не так уж и безразличен. Возможно, всё как раз наоборот. И именно поэтому она так отчаянно от тебя отгораживается. Боится этой нужды. Боится, что ты увидишь её уязвимой. Я отодвинул второй бокал в его сторону. — Так что хватит ныть. Пойми, с кем имеешь дело. Она не лёгкая добыча. Она — боец. И если ты хочешь быть рядом, то веди себя соответственно. Невио взял бокал, но не пил, а лишь медля вращал его в руке, глядя на играющий в коньяке свет лампы. — Соответственно? Ты думаешь, я не пытался? Цветы, подарки, попытки помочь… Всё это она отвергает. Она смотрит на меня так, будто я… не знаю. Бремя. Назойливая муха. Он наконец отпил большой глоток, поморщившись от крепости. — А потом… Баттиста. Она с ним — другая. Совершенно другая. Нежная, добрая, терпеливая. А ко мне поворачивается — и в её глазах лёд. Как будто я виноват, что дышу в её сторону. — Может, проблема не в том, что ты делаешь, а в том, как ты это делаешь. Ты преследуешь её, Невио. Ты ведёшь себя как голодный волк, а не как партнёр. Ты хочешь всего и сразу, а она… — я сделал паузу, — она выстраивает крепость. Камень за камнем. И каждый твой неверный шаг — это новая плита в стене. — И что мне делать, по-твоему? Стоять в стороне и ждать, пока она соблаговолит кинуть мне кроху внимания? — Нет. Быть рядом. Но не давить. Не требовать. Стать для неё не источником проблем, а… скалой. Той, о которую можно опереться, когда трудно. Ты уже доказал, что можешь им быть. В тот момент с Карлоттой. Теперь твоя задача — доказать, что ты можешь им быть всегда, а не только в кризис. Невио мрачно хмыкнул, допивая коньяк. — Легко тебе говорить. У тебя твоя девушка сама в твою спальню приходит. — У меня всё тоже было не сразу. И не всегда просто. Ничто, что действительно имеет значение, не даётся легко. Если ты сдашься при первой же неудаче, значит, она была права. Ты ей и не нужен. Мои слова, кажется, попали в цель. Невио откинулся на спинку стула, и на его лице появилось задумчивое, сосредоточенное выражение. Гнев ушёл, сменившись тяжёлым размышлением. — Иди нахуй. Ты как всегда прав. Это бесит. До тошноты. Я снова налил ему коньяка, на этот раз совсем немного. — Попробую быть… скалой. Чёрт побери. Надоело быть галькой, о которую она спотыкается. В его голосе впервые за весь вечер появилась не надежда, а решимость. Сложная, безрадостная, но настоящая. Я отставил бокал, и разговор невременно перешёл на другую, не менее важную тему. Лёгкая расслабленность от коньяка мгновенно улетучилась, сменившись привычной бдительностью. — Кстати, — начал я, глядя на Невио поверх стола, — ты сегодня Алессио видел? Невио, уже собиравшийся уходить, остановился и повернулся ко мне. На его лице появилось лёгкое недоумение. — Видел его только утром, он куда-то спешил. Слышал, он звонил твоему отцу, сказал, что не будет дома сегодня. Что-то насчёт «нежданных дел». — Невио пожал плечами, но в его глазах мелькнула искорка того же настороженного интереса, что был и у меня. Я не ответил сразу. «Нежданные дела». У Алессио редко бывали дела, о которых я не был бы в курсе. Особенно сейчас, после моего возвращения. — Я не знаю, что происходит сейчас у него в жизни, — сказал я, отводя взгляд и делая вид, что проверяю что-то на телефоне. — Он тебя тоже не ставит в известность о своих делах? Невио кивнул, понимающе щёлкнув языком. — Когда ты был в Италии, у него случился разговор с Нино. Не знаю о чём говорили, что обсуждали, но после этого ваш отец решил не вмешиваться в его работу. Даже после того, как они узнали о его зависимости — не наказали. Он вышел, на этот раз закрыв за собой дверь. Я остался сидеть в тишине, глядя в тёмный экран телефона. Фраза «нежданные дела» отзывалась в моей голове настойчивым, тревожным звонком. В нашем мире неожиданности редко бывают приятными. *Мирелла* Утро пролетело в привычном ритме: лекции по общей хирургии, затем семинар по топографической анатомии. Воздух в коридорах был густым от запаха кофе, учебников и лёгкого антисептика, доносящегося из кабинетов. Я погрузилась в конспекты, в сложные схемы иннервации и кровоснабжения, пытаясь найти в этой структурированной науке отдохновение от хаоса, что царил в моей новой жизни. Краем глаза я отмечала двух моих «теней» — охранников Массимо. Они мастерски растворялись в толпе студентов: один притворялся, что читает что-то на телефоне у окна, другой будто бы ждал кого-то у выхода. Но я знала, что их взгляды неотрывно следят за мной, сканируя толпу на предмет угроз. Эта мысль вызывала странную смесь раздражения и облегчения. Когда последняя пара наконец закончилась, я, уставшая и переполненная информацией, направилась к главному выходу. Роясь в сумке в поисках телефона, я на секунду отвлеклась и… резко врезалась во что-то твёрдое. — Ой! Простите! — вырвалось у меня, пока я пыталась сохранить равновесие и не выронить сумку с драгоценными конспектами. Подняв голову после столкновения, я ожидала увидеть незнакомца, но вместо этого взгляд упал на знакомые, но до боли изменившиеся черты. Тея. Мы не виделись больше пяти месяцев — я сама оборвала все контакты, понимая, что мой новый мир для неё опасен. Обычно её лицо было мягким, с доброй, спокойной улыбкой. Сейчас же оно было искажено шоком. Её глаза, округлившись, были прикованы не к моему лицу, а ниже — к моему животу, к той самой округлости, что уже нельзя было скрыть под просторной одеждой. Её рот был приоткрыт в безмолвном изумлении. — Мирелла?.. — её голос был всего лишь шепотом, полным неверия. А потом её словно прорвало. Спокойствие, которым она всегда славилась, испарилось, сменившись настоящей истерикой. Она схватила меня за руку выше локтя, её пальцы впились в кожу. — Как?.. — выдохнула она, и её голос сорвался на высокую, почти визгливую ноту. — Каким образом? Кто отец? Мирелла, что происходит? Зачем тебе это нужно? Ты же… ты же всегда была так осторожна! Я чувствовала, как по спине пробегает холодок. Мои охранники, без сомнения, уже сфокусировались на этой сцене, оценивая Тею как потенциальную угрозу. А она просто стояла передо мной, её доброе лицо было разбито смятением и обидой, требуя ответов, которых я не могла ей дать. Она говорила о моём ребёнке. О нашей с Массимо общей жизни. Как будто это была какая-то ошибка, непредусмотрительность. Ощущение было таким острым, таким болезненным, что я на секунду онемела. Это была не просто злость. Это было чувство глубокого предательства. Та самая подруга, с которой я делилась всем, теперь смотрела на моё счастье с отвращением и непониманием. Ярость поднялась во мне горячей волной, сметая все доводы и попытки оставаться спокойной. Я не думала. Я просто психанула. — С чего ты решила, что можешь давать мне советы… как правильно, а как — нет? — Мой голос прозвучал резко и громко, заставляя её отшатнуться. — Никогда. Больше. Не. Смей. Так. Со. Мной. Разговаривать. Я не стала ничего больше объяснять. Не стала смотреть на её раненое, обиженное лицо. Резко развернувшись, чётко, почти отрывисто кивнула в сторону своих охранников, которые уже начинали подходить ближе. Не оглядываясь, я быстрыми шагами направилась к выходу, оставляя её стоять одну в центре холла, под пристальными взглядами студентов и двух суровых мужчин, которые теперь без всяких церемоний преградили ей путь, отсекая любую возможность последовать за мной. Каждый мой шаг отдавался гулким стуком в висках, а в ушах звенела оглушительная тишина после моего же взрыва. *** В больнице царила своя, привычная мне суматоха. Сменив одежду, направилась в отделение, где уже царила предоперационная лихорадка. И именно там, у стойки медсестер, уткнувшись в историю болезни, стоял Итан. Увидев ее, его лицо, обычно сосредоточенное и непроницаемое, озарила мгновенная, теплая улыбка. Но почти сразу же взгляд стал профессионально-оценивающим. — Ты как раз вовремя. У нас экстренная, аппендэктомия с перитонитом. Херкун ассистирует, но его срочно вызвали в приемный покой. Не выдержишь? — Его голос был деловитым, но в глазах читался немой вопрос: «Ты уверена?» Я почувствовала, как еще один толчок, на этот раз внутренний, будто одобрительный, ответил на его вызов. Усталость и злость как рукой сняло, сменившись знакомым, острым желанием быть полезной. — Конечно, выдержу. Давай историю болезни, — кивнула, уже мысленно переключаясь в рабочий режим. Я заметила, как его взгляд скользнул по моему уже не плоскому животу, и в уголке его рта дрогнуло. Через пятнадцать минут я, уже в стерильном халате, маске и шапочке, скрывающей волосы, стояла напротив Итана у операционного стола. Мир сузился до яркого пятна света, тихого гула аппаратов и ровного, успокаивающего биения кардиомонитора. — Пинцет, — раздался его спокойный голос. Наши взгляды встретились над операционным полем. В его глазах не было ни снисхождения, ни тревоги — только абсолютное доверие и профессиональная собранность. Он работал с той же отточенной точностью, но движения его были, как мне показалось, чуть более плавными, а указания — чуть более подробными, чем обычно. Он создавал для меня безупречный ритм, в котором не было места суете. Я ловила каждый его жест, предугадывая потребности. Наша слаженность была идеальной, немой диалог, отточенный годами дружбы и совместной работы. В какой-то момент, передавая электрокоагулятор, их пальцы в стерильных перчатках ненадолго соприкоснулись. Итан едва заметно кивнул, и в его глазах, над маской, я прочитала: «Горжусь тобой. Держись». И я держалась. Даже когда знакомый металлический привкус усталости подкатил к горлу, даже когда спина ныла от непривычно долгого стояния. Я была здесь не беременной женщиной, а хирургом. Мой разум и руки были четкими и ясными. Когда последний шов был наложен, и мы отступили от стола, усталость накатила волной. Я прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза. — Все в порядке? — тихий голос Итана звучал прямо рядом. Он уже снял маску. — Да, — выдохнула я, открывая глаза. — Просто… дала знать о себе новая ответственность. — Я невольно положила руку на живот. Он улыбнулся, и в этой улыбке была вся их дружба: поддержка, понимание и легкая, мужская издёвка. — Ты сегодня была блестяща. Обе или оба. Или уже втроем? — пошутил он, снимая перчатки. — Идем, я куплю тебе сок. И расскажешь, как там наш будущий коллега перенес свою первую операцию в качестве зрителя. И мы пошли по коридору — усталый хирург с тайной, и мой лучший друг, мой начальник, который не делал поблажек, но создал для меня всю возможную опору. Не как для беременной, а как для хирурга, которому он безоговорочно доверял.