Часть 30

Когда я вышла из здания — усталая, иссушенная, но всё ещё держащаяся. Пространство вокруг казалось искажённым, будто мир замедлился. Я едва сделала пару шагов по бетонному полу, как из-за угла вышла Щоко. Её лицо — обычно спокойное, сдержанное — теперь было напряжённым. Она направлялась прямо ко мне, будто знала, где я окажусь. — Мира. Давай поговорим, ты сама не своя, — твёрдо, но мягко сказала она, положив ладонь мне на плечо. Я остановилась, не оборачиваясь сразу. Челюсть невольно напряглась. — А что ты ожидаешь? — резко бросила я, поворачивая к ней голову. Мой голос прозвучал резче, чем я хотела, но останавливаться не собиралась. — Я не про Сатору, — тихо, почти с сочувствием сказала она, бережно взяла меня за руку, её пальцы тёплые, но намерение за этим касанием было жёстким. Она потянула меня в сторону, прочь от людских глаз, за угол здания. Когда мы остановились, я ощутила, как бетонная стена за спиной холодом пронизывает сквозь ткань. Снова слышать это имя — Сатору — было болезненно. Оно будто выжигало изнутри. Щоко стояла близко, слишком близко. Её глаза изучали меня так, будто искали не следы усталости или горя, а что-то большее, сокрытое под слоем кожи. — Ты. Кто ты? — неожиданно спросила она. Голос её изменился — стал настороженным, почти отстранённым. Не как у подруги, а как у врача, пытающегося понять, перед ним пациент или угроза. Я фыркнула, удивлённо приподняв бровь. — Прикалываешься? — в голосе зазвенело раздражение, и я оттолкнулась от стены, сделав шаг вперёд. — Мира. Я слышала твой разговор с Сукуной. Ты врала нам. Ты не сказала, что ты его дочь, — сказала она, не отводя глаз. Голос не дрожал, но в нём ощущалось внутреннее напряжение, как будто ей было трудно произнести это вслух. Я посмотрела на неё холодно. Прямо. Без намёков на игру. — Ты думаешь, сейчас подходящее время ворошить мою родословную? — саркастично произнесла я, скрестив руки на груди. Мои пальцы упирались в локти — поза закрытая, оборонительная, но при этом твёрдая. Я не собиралась оправдываться. Щоко молчала. Я выдохнула, пытаясь сдержать подступающую злость, — не на неё, а на ситуацию, на судьбу, на себя. — Я не знала, кто я. Вспомнила не сразу, окей? Это даже не важно. Важно то, что я на вашей стороне. Щоко, когда я прикончу своего папашу, я исчезну, — проговорила я твёрдо, понизив голос. — Рассказав правду, меня бы убили старейшины. Смертная казнь, все дела. Мои слова были не оправданием, а фактом. Я говорила не о выборе, а о последствиях. Я знала, на какой стороне стою. Щоко это чувствовала. Но она вдруг изменилась. Взгляд потемнел, стал каким-то… отсутствующим. — Вспомни, — сказала она странно, почти как в трансе. Я нахмурилась, не сразу поняв, что она имеет в виду. — Что? — спросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Кто ты, — повторила она. И прежде чем я успела что-либо ответить, её лицо исказилось. Оно стало вытянутым, словно размазанным, черты поплыли, как в кривом зеркале. Она резко протянула ко мне руку — пальцы растопыренные, тянущиеся прямо к моему лицу. Я отпрянула инстинктивно, сделала шаг назад, но наступила на какой-то скользкий осколок стекла или плитки и потеряла равновесие. Всё произошло за долю секунды — я упала, глухо ударившись боком о бетонный пол. Воздух вырвался из лёгких. Вокруг будто что-то изменилось. Пространство зазвенело. Голоса — много голосов, одинаковых, но исходящих с разных сторон. — Вспомни! — кричали они. — Кто ты! Вернись! Я зажала уши ладонями. Но вдруг кто-то коснулся моего плеча — мягко, осторожно. Я резко дернулась, подняла голову — передо мной снова стояла Щоко. Привычная. Реальная. Живая. — Ты чего? — с лёгкой тревогой спросила она, наклонившись ко мне. Я ошарашенно огляделась. Всё было на месте — здание, угол, свет, обычный день. Ни искажённых лиц, ни голосов, ни боли. Щоко подала мне руку, помогая подняться. Я всё ещё ощущала её пальцы — тёплые, реальные. Мои ноги дрожали, но я встала. — Всё хорошо? — спросила она снова, внимательнее глядя мне в глаза. Я тяжело вздохнула, с трудом собираясь с мыслями. — Да да. Просто в ушах зазвенело.— выдохнула я, опуская взгляд, но не отпуская её руки. Внутри всё дрожало, но я держалась. ——— Мы шли по разрушенному кварталу, вымершему и тревожно тихому. Каменные обломки и следы недавнего боя указывали — Сукуна был где-то рядом. Я чувствовала это — знакомое, гнетущее давление в груди, зовущее в ту сторону, куда шли мы. Я шла первой. Каждый шаг отдавался болью в теле, в котором поселилась чужая сила. Пальцы дрожали, сердце било тревогу. В голове всё звучала одна мысль: четыре дня… всего четыре… Может меньше. Но когда мы свернули за очередной поворот, я резко остановилась. — Мира? — Маки нахмурилась, шагнув ко мне ближе. — Ты что-то… Резкий хлест лиан выстрелил из-под земли, обвивая её тело, прежде чем она успела закончить фразу. Её швырнуло в бетонную стену, но она успела прикрыться руками, чтобы не потерять сознание от удара — Мира! — закричал Итадори, отступая назад. — Ты что творишь?! Он тут же принял боевую стойку, не желая сражаться, но готовый, если придется. Юта молча вытащил катану, глаза его холодели. Я стояла перед ними, медленно повернувшись лицом. Во мне бушевала сила — чужая и своя. Но лицо моё оставалось спокойным. Внутри я только молилась, чтобы они запомнили меня не такой. Простите… но так будет лучше… Юта и Итадори одновременно рванули в атаку. Их движения были слаженными — один шёл в лоб, второй сбоку. Но я уже двигалась — не по привычке, а как будто за меня двигалась сама Смерть. Я ускользала на миллиметры, будто предугадывала удары. Я перехватила запястье Итадори, и его кинуло на землю. В следующее мгновение катана Юты застряла в моих лианах, которые выросли, словно защитный барьер. Они развернулись, сбив его с ног, и в следующую секунду оба были прижаты к земле, скованы ветвями, слишком прочными, чтобы разорвать. — Зачем?! — выкрикнул Итадори, извиваясь. — Почему?! Столько наших погибло! Неужели… по твоей вине?! По твоей вине?! Вина. Слёзы стояли в его глазах. Он смотрел на меня с отчаянием, которое разрывает душу. А я только подошла, опустилась на колено рядом и осторожно коснулась его лба. — Спи, — тихо прошептала я. Он обмяк. Его веки дрогнули и закрылись, дыхание замедлилось. Юта дернулся, но лианы не отпускали. Он молчал, его глаза не кричали, как у Итадори. В них читалось непонимание. Я встала, не оборачиваясь. Ветер подхватил мои волосы, отбрасывая их назад, как флаг перед последним маршем. Пусть не горюют, когда я исчезну. Я была не в себе. Мир дрожал, ломался, растворялся и собирался вновь. Я не помнила, что делала, где находилась, куда шла,сколько дней прошло. В голове — только обрывки, искажённые образы, будто кто-то разбил зеркало и заставлял меня смотреть в каждый его осколок. Смерть. Кровь. Крики. Снова смерть. Опять кровь. Голоса в голове: «ВСПОМНИ!» «ВСПОМНИ!» «ВЕРНИСЬ!» «КТО ТЫ?» «ТЫ ВИНОВАТА!» Я видела их всех — Нанами, Юки, Чосо, Гето… Сатору. Но их смерть была каждый раз разной. Я будто переживала их смерть заново, в разных версиях,их было очень много,казалось замкнув глаза на секунду, я снова увижу эти отрывки. В одном из них Гето вырывал своё сердце, в другом Сатору кричал, а Юки падала на землю, смеясь. Всё было искажено, перепутано, смешано с криками и болью. Я сходила с ума. Моё зрение двоилось. Руки дрожали. Я не чувствовала ног. Я не чувствовала себя. Я не могла различить когда день,когда ночь. Сколько я так блуждала. Но потом… Я увидела. Сукуна. Он сражался с учениками. Его силу было невозможно не заметить — она разрывала воздух. Четыре руки. Лицо в злобной ухмылке. Его настоящая форма. Но я уже не замечала формы. Не разбирала деталей. Я просто оказалась позади него — как будто пространство поддалось моей воле. Я больше не думала. Я собрала всё, что было. Всю боль, всю силу, всё, что дала мне Мико. Мой кулак засветился — алые искры переплетались с зелёными, как венозная кровь с артериальной. И я ударила. Мир содрогнулся. Земля пошла трещинами. Воздух выгнулся, будто ткань, натянутая на слом. И Сукуна… Он изогнулся, вскрикнул нечеловеческим звуком — и растворился. Клякса тьмы, скрученная болью и мощью, исчезла, разлетевшись в стороны, оставив после себя тишину. Мэгуми вылетел вперёд — его, словно вырвало изнутри. Он упал, но тут же приподнялся, дыша хрипло. Освобождён. Свободен. Я рухнула на колени. В ушах звенела пустота. Я не слышала ничего — ни шагов, ни голосов. Только сердце. И то медленно замирало. Я подползла к Мэгуми. Его глаза — ошеломлённые, растерянные. Но я знала, что он чувствует. Я обняла его крепко. Уткнулась в его плечо, удерживая из последних сил. Шепнула хрипло: — Не вини себя… Ты не виноват… Он вздрогнул. Он понял. Он знал, о чём я. Он помнил, что именно его тело убило Сатору. Сатору, который доверял. Сатору, который любил. Сатору, который не должен был умереть так. — Прости… — сорвалось с моих губ. И всё. Моё тело обмякло. Руки ослабли. Голова склонилась ему на плечо. Мэгуми закричал. Он подхватил меня, прижимая к себе, но было поздно. Он чувствовал: дыхания не было. Тело холоднело. Сила исчезла, оставив за собой только тишину и прощание. Спустя несколько недель. Жизнь начала медленно возвращаться на круги своя. Мир, который так долго находился в тени страха, боли и смерти, будто вдохнул полной грудью — с запоздалым стоном, но всё же задышал. Люди приходили в себя. Кто-то — в одиночестве, кто-то — в компании тех, кто уцелел. Боль не уходила, но притуплялась. И только в некоторых местах всё ещё витала тишина, слишком тяжелая, чтобы быть естественной. В техникуме стояла тишина. Лишь лёгкий скрип пластика под подошвами и скудное солнце, пробивающееся сквозь мутные окна, напоминали, что день всё же продолжается. Щоко стояла в комнате, где раньше бывала Мира. Всё было аккуратно, будто она только что вышла. Но теперь никто уже не войдёт. Щоко молча собрала её любимые вещи: серебристый браслет, подаренный Сатору, чуть потускневший, но всё ещё тёплый на ощупь. Засохший, но не потерявший форму цветок камелии, спрятанный между страницами. И потёртый блокнот, в котором почерк становился всё резче — будто сама жизнь в нём сражалась до конца. Почерк где то даже плыл. Щоко открыла блокнот и первая страница началась так: «Щоко. Если ты читаешь это… значит, я всё-таки не смогла выбраться. Наверное, так и должно было быть. Не пугайся. Это не поражение. Просто часть пути. Очередной поворот, который нужно пройти не мне, а вам. Я совершала ошибки. Иногда намеренно. Иногда — потому что выбора не было. Но если вы живы… если ты читаешь это — значит, я не зря делала всё, что делала. Иногда достаточно сохранить хотя бы нескольких. Я много чего не говорила. Наверное, вы это чувствовали. Есть вещи, которые легче не знать, особенно тем, кто ещё может быть по-настоящему живым. Иногда я смотрела на вас и думала: как же хорошо, что вы не понимаете. Что не несёте то, что несла я. Я не привыкала. Не должна была. Но я всё равно привязалась. Глупо, да? Наверное, потому и больно уходить,снова. Потому что в какой-то момент я забыла, кто я. И просто хотела остаться. Может быть, всё это уже происходило. Может, я уже писала похожие слова — кому-то другому, в другое время. Но сейчас… это о вас. О Юдзи. О Мэгуми. О Маки. О Юте. О тебе. Моя маленькая победа и надежда не останавливаться, надежда к тому что у меня все получится. Вы — то, что мне удалось. Не все. Но те, кого я смогла удержать в этом мире чуть дольше. И если вы теперь идёте дальше — тогда всё не зря. Если в какой-то момент тебе вдруг покажется, что ты не одна — это не случайно. Если ты что-то услышишь в ветре или поймаешь запах из прошлого — не бойся. Это просто я рядом. Совсем на миг. Живи. Ради себя. Не ради меня. Я вас люблю. Больше, чем положено. Больше, чем мне разрешено,но я не жалею.И если я попытаюсь снова оказаться в прошлом, то поступлю точно так же, но постараюсь сохранить всех.» Щоко прочитав послание от ушедшей подруги,словила мурашки по коже. Она не до конца понимала о чем она.Отпечаток ее слов оставил в ее душе тяжелый осадок. Она закрыла блокнот и вздохнула. Щоко аккуратно уложила всё в небольшую коробку, обернула её черной лентой, затянула бантик, потом посмотрела на неё… и долго ничего не говорила. Лишь стояла и смотрела. Сжимая коробку в руках, Щоко вышла из здания. Ветер трепал её волосы, пыль цеплялась к пальто. Она остановила такси, коротко назвав адрес, и села на заднее сиденье. Дорога была неспешной, машины ехали так, будто никто никуда не спешит — будто кто-то знал, что груз в её руках требует тишины и уважения. Когда она добралась до нужного дома, день клонился к вечеру. Дождь только-только начал моросить, еле ощутимо — как слёзы, которые держат внутри. Щоко подошла к двери и постучала. Несколько секунд — тишина. Потом заскрипел замок, и дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина — не старая, но с потухшим взглядом. Лет пятьдесят. Уставшее лицо, на котором, несмотря на лёгкий макияж, виднелись глубокие следы прожитых лет. Это была Амайа — женщина, ставшая второй матерью Мире. Та, чьё тепло Мира всё же запомнила. Та, кого она называла мамой.  Амайа сначала растерялась, но, увидев Щоко, сразу нахмурилась, взгляд опустился на чёрную ленту на коробке. В груди у неё что-то болезненно сжалось. — Щоко… какими судьбами?.. — голос её дрожал, и она едва заметно покачнулась, будто уже всё поняла. Щоко глубоко вдохнула, прижимая коробку к груди. — Мне жаль… но ваша дочь погибла во время битвы. Это её вещи, — её голос предательски дрогнул, и она с трудом подавила слёзы, протягивая коробку. Амайа вытянула руки вперёд, пальцы дрожали, будто она боялась прикасаться к последнему, что осталось от её дочери. Она медленно взяла коробку, как будто боялась, что от одного неловкого движения всё исчезнет, испарится, как и сама Мира. — Милая… это же не правда, да?.. — выдохнула она почти шепотом, прижимая коробку к груди. Глаза налились слезами. Последний раз она видела Миру, когда та была ещё совсем подростком. Пятнадцать. Тогда её муж — человек с жестким взглядом и холодными руками — насильно отправил дочь в магическую школу. И с тех пор всё пошло не так. — Мне очень жаль, мисс Хаваяка… — сказала Щоко тихо, опуская голову, руки сложились перед собой почти как в прощальном поклоне. — Что же так не везёт… сначала мужа убили… теперь и дочь… — Амайа не выдержала. Слезы рванулись из глаз, голос сорвался, и она, не в силах держаться, опустилась на колени прямо на пороге, обнимая коробку, как родную плоть и кровь. — Моя доченька… прости меня… прости… что не уговорила отца твоего… — выла она, закрыв глаза, прижимая коробку к груди так, будто могла согреть её. Щоко стояла на месте, не двигаясь. Несколько секунд она смотрела, как мать плачет, как сжимает в руках последнее, что осталось от Миры. Но не могла ни сказать, ни сделать больше ничего. И в какой-то момент, не сказав прощальных слов, она просто развернулась и пошла прочь. Медленно, под звук рыданий, разрывающих тишину. Под глухой шепот страдающей матери. Щоко молча ехала в такси, уставившись в окно. За стеклом мелькали дома, люди, реклама — жизнь продолжалась, словно ничего и не произошло. Но внутри неё стояла гнетущая пустота. Когда машина остановилась у кладбища, Щоко расплатилась и вышла.Медленно она шагала по выложенной дорожке, к заранее подготовленным могилам. Возле них уже стояли четверо. Маки с поникшими плечами держала в руках белую хризантему. Рядом стоял Юта, молча глядя в землю. Итадори тяжело дышал, словно сдерживая эмоции, а Мэгуми стоял чуть поодаль, скрестив руки, будто боялся, что если их разомкнёт — рухнет. Перед ними семь новых надгробий. Семь жизней. Семь судеб. Сугуру Гето Нанами Кенто Масамити Яга Юки Цукумо Чосо Камо Сатору Годжо Мира Хаваяка Пять могил стояли рядом — символ единства, общего пути, общей борьбы. Но две стояли особняком-возлюбленные чуть в стороне, но рядом друг с другом. Надписи были выбиты на чёрном мраморе, а между могилами Годжо и Миры цвела единственная камелия. Щоко подошла ближе. Бородовые розы были свежими, чьи-то дрожащие руки положили их ранее. Возможно, Мэгуми. Возможно, Юта. Никто не говорил ни слова. Ни молитвы, ни прощального шепота. Только ветер, скользящий между стволами деревьев, словно сам шептал: «Пусть покоятся с миром.» Щоко медленно выпрямилась, прикрыв глаза. — Вы заслужили покой. Все вы. — произнесла она чуть слышно. И как будто само небо услышало её. Лёгкий порыв ветра пробежал по кладбищу, закружив лепестки роз у могилы Миры и Сатору.