Тень близости от лица Киеми (часть 1)

Я стояла на крыше с Годжо, и дождь стихал, оставляя нас мокрыми, но живыми. Его руки всё ещё держали меня, и я чувствовала его тепло, что гнало холод прочь после наших слёз, после его слов, что он не отпустит меня снова. Мы молчали, глядя друг на друга, и я знала, что не хочу быть одна — не сейчас. — Пойдём, — сказала я тихо, и мой голос был хриплым от эмоций. — Проводи меня до комнаты.

***

Он кивнул, и мы спустились по лестнице, его рука в моей, тёплая, надёжная. Коридор был тихим, только наши шаги звучали в темноте, и я чувствовала его рядом — не слова, а что-то глубже, что росло между нами. Мы дошли до моей старой комнаты, и я остановилась у двери, глядя на него. Его глаза были мягкими, блестящими от дождя, и я вспомнила вдруг тот день — с Гетто, давно, когда мы стояли у этого же дерева, и он впервые взял меня за руку. Тогда моё сердце дрогнуло, тепло разлилось во мне, и я поняла, что люблю его. Теперь Годжо шагнул ближе, и его руки обняли меня — мягко, но крепко, притянув к себе. Я уткнулась в его плечо, чувствуя, как его запах смешивается с дождём, и он прошептал, прямо мне в волосы: — Я скучал по тебе, мелкая. Ты даже не знаешь, как сильно. — Его голос был низким, дрожащим, и я закрыла глаза, чувствуя, как его слова оседают во мне, как тогда с Гетто, но иначе — не вспышка, а тепло, что тлело годами. Моя грудь сжалась, и я обняла его в ответ, сильнее, чем хотела. — Я тоже, — сказала я тихо, и мой голос был почти шёпотом. Мы стояли так, мокрые, усталые, но вместе, и я знала, что это не то же, что с Гетто — не первая любовь, а что-то другое, что я только начинала понимать. Он отстранился, глядя на меня с этой слабой улыбкой, и я кивнула, открывая дверь. — Спокойной ночи, Годжо, — сказала я, и он ушёл, оставив меня с этим теплом, что было похоже на тот день с Гетто, но теперь принадлежало нам. Я закрыла дверь, чувствуя, как его слова греют меня, и знала, что завтра будет новый день — с ними.

***

Я закрыла дверь за Годжо, и его тепло всё ещё жило во мне — его объятие, его "я скучал", что эхом звучало в груди. Комната встретила меня тишиной, и я замерла, оглядываясь. Всё было как прежде — кровать с потёртым одеялом, стол, где лежали мои старые записи, полка с книгами, что я читала с Гетто, с Годжо, с Мегуми. Даже запах — пыли, дерева, прошлого — был тот же, и я шагнула вперёд, чувствуя, как время сжимается вокруг меня.

***

Мои пальцы коснулись стола, где лежал старый рисунок — мой, корявый, с деревом, что мы любили. Воспоминания накрыли меня, как волна — Гетто, смеющийся, пока я рисовала, Годжо, дразнящий меня, Мегуми, что ждал меня дома. Я села на кровать, и её скрип был таким знакомым, что моё сердце сжалось. Я думала, что отпустила всё — Гетто, боль, себя, — что приняла это, вернувшись сюда, но теперь слёзы жгли глаза, и я поняла, что ошибалась. Я заплакала, тихо, но сильно, обхватив себя руками. Слёзы текли по щекам, горячие, неудержимые, и я не могла остановить их. — Я убегала, — прошептала я в пустоту, и мой голос был слабым, ломким. — От всего этого, от тебя, Гетто, от них. Я думала, что три года сделали меня сильнее, что я спрятала боль так глубоко, что она ушла, но она была тут — в этой комнате, в этих вещах, в каждом углу, что помнил нас. Я вспомнила его — Гетто, его руки, что держали меня, его голос, что звал меня, и его смерть, что разорвала меня. Я убежала, чтобы не чувствовать, чтобы не видеть Годжо, Мегуми, Утахиме, чтобы не ломаться перед ними. Но теперь я была тут, и боль вернулась, как старый друг, что ждал меня. Мои слёзы падали на одеяло, и я сжала его в руках, чувствуя, как воспоминания душат меня — смех, тепло, любовь, что я потеряла. Я легла, свернувшись, и плакала, пока не задрожала. Я не отпустила ничего — только пряталась, бежала, и теперь это догнало меня. Годжо был за дверью, где-то там, и я знала, что он не уйдёт, но даже его тепло не могло забрать эту тень. Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут, и шептала в темноту: — Прости, Гетто. Прости, что не смогла спасти тебя.

***

Я лежала на кровати, свернувшись, и слёзы текли без остановки, пропитывая одеяло, что пахло домом, которого больше не было. Комната давила на меня — каждая вещь, каждый угол кричал о прошлом, что я пыталась забыть. Мои пальцы сжимали ткань, и я плакала, тихо, но так сильно, что грудь болела. Я думала, что вернулась сильной, что три года сделали меня сталью, но я была стеклом — треснувшим, готовым разбиться.

***

Я повернулась, и мой взгляд упал на стол — там, под старой книгой, лежала маленькая деревянная фигурка. Сердце замерло, и я протянула дрожащую руку, взяла её. Это был волк — грубо вырезанный, с кривыми линиями, что я помнила. Гетто сделал его для меня в тот день, когда мы сидели у дерева, и он смеялся, пока я дразнила его за неровные края. "— Это ты, — сказал он тогда, и его глаза сияли. — Маленькая, но сильная." Я держала её, и слёзы хлынули сильнее, горячие, неудержимые. — Гетто, — вырвалось у меня, и мой голос сломался, превратившись в рыдание. Я прижала фигурку к груди, чувствуя, как её острые углы впиваются в кожу, и плакала, как ребёнок. — Почему ты ушёл? Почему оставил меня? Я знала, что он мёртв, но тут, в этой комнате, он был жив — в его подарке, в его смехе, что я слышала в голове, в его тепле, что я не могла забыть. Я убегала от этого, от него, думая, что смогу жить без него, но я не жила — я пряталась. Мои слёзы падали на волка, и я вспомнила тот день — его руки, что гладили мои волосы, его голос, что обещал мне всё. "— Я буду рядом, Киеми" — сказал он тогда, и я поверила, а потом он умер, и я осталась одна, разбитая, с этой фигуркой, что была всем, что у меня осталось. — Я не смогла тебя спасти, — рыдала я, прижимая её к губам. — Я должна была быть сильнее, должна была держать тебя, но я отпустила, и ты ушёл... Я упала на кровать, сжимая волка, и кричала в подушку, заглушая боль, что рвалась из меня. — Прости меня, Гетто, прости, что я убежала, что не боролась за тебя... — Мои слёзы текли, и я чувствовала, как его тень обнимает меня, но это было холодно, пусто, и я знала, что он не вернётся. Я сидела так, рыдая, пока голос не пропал, и только фигурка в моих руках напоминала мне, что он любил меня, а я потеряла его навсегда.