Тени в тепле от лица Киеми

Я стояла на поле, чувствуя, как кожанка греет плечи, а клинок оттягивает пояс, и Годжо кивнул мне, его взгляд был тёплым, но твёрдым. — Пойдём, машина ждёт, — сказал он, махнув рукой в сторону выхода с поля. Я посмотрела на Мегуми и Утахиме, они кивнули мне — коротко, но с этой верой, что я знала, — и я пошла за Годжо, шаги гулко звучали на земле, а мысли всё ещё кружились вокруг её слов: "Он искал тебя три года."

***

Мы вышли к стоянке за академией, где машины стояли в ряд — старые, потёртые, но живые. Годжо направился к своему чёрному внедорожнику — блестящему, с гладкими линиями и этим вычурным стилем, что был чисто его. Он хлопнул по капоту и сказал: — Садись, едем на моей. — Его голос был лёгким, но с этой ноткой, что не терпела возражений. Я остановилась, скрестив руки, и посмотрела на него, чувствуя, как упрямство поднимается во мне. — Нет, давай на моей, — сказала я, кивнув на свой внедорожник — серый, чуть потёртый, с пылью на стёклах, но надёжный, как мои ботинки. — Она проще, меньше внимания привлечёт в деревне. Твоя слишком… кричащая. — Я сжала губы, глядя на него, и видела, как его брови поднимаются, а улыбка становится шире. — Кричащая? — переспросил он, шагнув ко мне, и его голос стал чуть ниже, с этим насмешливым тоном, что я знала. — Киеми, моя машина — это стиль. Быстрая, мощная, и я за рулём. Ты хочешь тащиться на своём старом корыте, когда мы можем доехать с комфортом? — Он скрестил руки, подражая мне, и я почувствовала, как тепло смешивается с раздражением. — Это не корыто, — сказала я, и мой голос стал твёрже. — Она меня три года таскала по дорогам, и я знаю, как она едет. А твоя… она как маяк, Годжо. Нам надо тихо, а не сверкать на всю деревню. — Я шагнула к своему внедорожнику, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину, и услышала, как он смеётся — тихо, но тепло. — Тихо? — сказал он, догоняя меня в два шага. — Киеми, ты с клинком и в этой кожанке — уже не тихо. Давай на моей, я поведу, а ты будешь смотреть в окно и думать о своих тенях. — Он остановился рядом, и его рука легла на крышу моей машины, как будто он дразнил меня, пальцы постучали по металлу. Я повернулась к нему, чувствуя, как упрямство борется с этим теплом, что он всегда во мне будил, и вздохнула. — Ладно, — сказала я, и мой голос был чуть резче, чем я хотела. — Но если нас заметят из-за твоего "стиля", я скажу, что это твоя вина. — Я посмотрела на него, и он улыбнулся — шире, искреннее, и кивнул. — Договорились, мелкая, — сказал он, открывая дверь своего внедорожника. — Залезай, поехали ловить твои тени. Я закатила глаза, но села на пассажирское сиденье, чувствуя, как кожа сидений холодит ноги через джинсы, и смотрела, как он садится за руль, его руки уверенно легли на него. Машина завелась с мягким рыком, и я бросила взгляд на свой внедорожник, пока мы выезжали — он стоял, серый и пыльный, но мой, и я знала, что он прав: его машина быстрее, но я всё равно держала это упрямство внутри, пока мы ехали навстречу деревне что ждала нас.

***

Мы выехали со стоянки, и внедорожник Годжо мягко загудел под нами, его двигатель урчал ровно, как дыхание, что я пыталась выровнять. Дорога стелилась вперёд — узкая, с потрескавшимся асфальтом, окружённая деревьями, чьи ветки гнулись от ветра, бросая тени на стекло. Я сидела, прислонившись к окну, и чувствовала, как холод стекла касается щеки, а солнечные лучи пробиваются сквозь листву, рисуя пятна света на моих джинсах. Моя рука лежала на клинке, пальцы теребили рукоять — привычка, что успокаивала меня, но мысли всё ещё кружились вокруг слов Утахиме: "Он искал тебя три года. Ходил по твоим следам." Это было как тепло, что я не могла прогнать, даже с этой тенью Гетто, что витала где-то внутри.

***

Годжо протянул руку к панели, и вдруг радио ожило — какая-то дурацкая поп-песня ворвалась в машину, слишком громкая, с синтезаторным битом и высоким голосом, что пел про любовь и танцы. Я моргнула, повернув голову к нему, и увидела, как он барабанит пальцами по рулю, чуть покачивая головой в такт. Его губы шевелились, напевая что-то невнятное — "ла-ла-ла" вперемешку с обрывками слов, которых, я уверена, в песне не было. Я не выдержала, и уголок моих губ дрогнул, выдавая слабую улыбку. — Ты серьёзно? — сказала я, и мой голос был лёгким, с этой насмешкой, что он всегда из меня тянул. — Это что, твой боевой настрой перед деревней? Петь про… что там, "сердце в неоне"? Он повернулся ко мне, и я заметила, как его глаза — синие, яркие, почти светящиеся даже в тени машины — задержались на мне, вместо того чтобы смотреть на дорогу. Его брови чуть приподнялись, и он сказал, растягивая слова: — Это классика. Поднимает дух, знаешь ли. — Его голос был тёплым, с этой привычной ноткой, что дразнила меня, и он добавил: — Тебе бы не помешало немного радости, а то сидишь тут, как тень сама по себе, с этим своим клинком. Расслабься хоть на минуту. — Машина чуть вильнула, когда он снова бросил взгляд на меня, и я почувствовала, как моё сердце делает лишний удар. Я закатила глаза, но тепло в груди стало ярче, как будто его слова — или этот его взгляд — разожгли что-то, что я держала под замком. — Годжо, — сказала я, и мой голос стал чуть строже, но с этой ноткой, что я не могла убрать, — я понимаю, что я тебе интереснее, чем дорога, но, может, всё-таки посмотришь вперёд? Не хочу закончить в кювете из-за твоих… глазок. — Я скрестила руки на груди, глядя на него, и ждала, что он отмахнётся или бросит что-то в своём стиле, как обычно. Он замер на секунду, а потом рассмеялся — громко, искренне, и этот звук заполнил машину, перекрывая даже эту дурацкую песню. Его голова повернулась ко мне, и он посмотрел снова, нарочно задержав взгляд, чуть наклонившись ближе, насколько позволял руль. — Это что, так очевидно? — сказал он, и его улыбка стала шире, почти дразнящей, но в ней было что-то тёплое, что я не могла игнорировать. — Я думал, я скрываю лучше. Что ж, ты меня раскусила. — Его голос был лёгким, игривым, но в нём мелькнула эта нотка — мягкая, почти настоящая, — и я почувствовала, как мои щёки начинают гореть. Я отвернулась к окну, сжимая клинок так, что костяшки побелели, и пробормотала: — Да ну тебя. — Мой голос был тише, чем я хотела, и я знала, что он услышал этот слабый треск в нём, это смущение, что я не могла спрятать под своей кожанкой и дерзостью. Я не ожидала, что он так легко перевернёт мои слова, и теперь я сидела, чувствуя, как жар поднимается от шеи к лицу, а сердце колотится чуть быстрее, чем нужно. Я смотрела на деревья за окном, на их размытые силуэты, и пыталась собраться, но его присутствие — его смех, его взгляд — не давало мне шанса. Годжо хмыкнул, и я услышала, как он смеётся тише, почти себе под нос, как будто смаковал этот момент. — Вау, Киеми, ты меня смущаешься? — сказал он, и его голос стал мягче, с этой ноткой удивления, что резала меня. — Это что-то новое. Я ждал какого-то дерзкого ответа, типа "мечтай, идиот" или "смотри на дорогу, пока я тебя не пнула". — Он бросил на меня ещё один взгляд, короткий, но я видела, как его глаза блестят, как его улыбка сменилась чем-то тёплым, почти нежным, и это только хуже — жар на щеках стал невыносимым. Я сглотнула, чувствуя, как моё лицо предаёт меня, и повернулась к нему, заставляя себя посмотреть в его глаза — синие, как небо, что я видела за окном. — Ну… следи за дорогой, идиот, — сказала я, и мой голос был чуть резче, чем нужно, но я улыбнулась, слабо, но искренне, пытаясь спрятать это смущение за словами. — Не хочу объяснять Мегуми, почему мы в дереве застряли, а ты всё ещё напеваешь эту чушь. — Я кивнула на радио, где песня всё ещё гудела, и это было моим слабым спасением, но оно сработало — он рассмеялся снова, откинув голову назад, и я почувствовала, как тень внутри отступает, растворяясь в этом звуке. — Ладно, ради тебя буду хорошим водителем, — сказал он, возвращая взгляд на дорогу, но его пальцы всё ещё постукивали по рулю в ритм этой дурацкой мелодии. — Но признай, тебе нравится мой плейлист. — Он подмигнул мне, быстро, почти незаметно, и я фыркнула, откидываясь на сиденье, но улыбка осталась на моих губах — лёгкая, почти чужая, но настоящая. — Мечтай, — сказала я тихо, глядя в окно, и чувствовала, как его смех греет меня, как солнце, что падало на мои руки, пока мы ехали к деревне, к этой тени, что ждала нас, но с этим теплом, что он нёс с собой, делая даже этот путь легче.

***

Радио играло тихо, переключаясь с попсы на что-то гитарное, и я откинулась на сиденье, сжимая клинок на коленях, пока дорога уводила нас к тому, что я боялась увидеть снова. Ночь сменилась рассветом, и когда первые лучи пробились через горизонт, Годжо свернул на узкую тропу, где деревья расступились, открывая вид на деревню — или то, что от неё осталось. Машина замедлилась, и я выпрямилась, чувствуя, как сердце сжимается, пока мы подъезжали ближе.

***

Годжо остановил внедорожник у края, и я вышла, мои ботинки хрустнули по обугленной земле. Перед нами лежала уничтоженная деревня — дома были раздавлены, словно гигантской рукой, крыши провалились, стены обуглились, и дым всё ещё витал в воздухе, тонкий, но едкий. Улицы были пустыми, только ветер гнал пыль и пепел, а в центре зияла воронка, как шрам на земле. Я замерла, чувствуя, как холод пробирается под кожанку, и эта энергия — его энергия — ударила меня, знакомая, но искажённая, как эхо, что я не могла забыть. Годжо вышел следом, захлопнув дверь, и я услышала, как его дыхание сбилось, когда он шагнул рядом. Его глаза — синие, острые — скользили по разрушениям, и я видела, как его лицо меняется, как улыбка пропадает, уступая чему-то тёмному, почти потерянному. — Это… — начал он, и его голос был тише, чем я привыкла, почти хриплым. — Я чувствую тут отголоски его энергии, Киеми. Гетто. Но… — Он замолчал, сжав кулаки, и я видела, как его плечи напрягаются, как он борется с этим. — Ты тоже это чувствуешь, да? — сказала я тихо, и мой голос был слабым, но твёрдым. Я шагнула к нему, глядя в его глаза, и видела, как он качает головой, как будто хочет отмахнуться от правды. — Я знаю, что это странно, Годжо. Я сама не хотела верить. Но он… он живой. Или что-то его. Моя рука сжала клинок, и я чувствовала, как его тепло пробивается через холод, что окружал нас. Годжо отвернулся, глядя на воронку, и его голос стал резче: — Это не может быть он. Гетто не сделал бы такого. Не этот масштаб, не эту… бойню. — Он провёл рукой по волосам, и я видела, как его пальцы дрожат, как он не хочет принимать это. — Мы видели, как он умер, Киеми. Я видел. — Его глаза нашли мои, и в них была боль, что он редко показывал, смешанная с неверием. Я шагнула ближе, положила руку ему на плечо, чувствуя, как его куртка холодит пальцы, и сказала мягко: — Я понимаю, что это странно. Я не могу объяснить, Годжо. Но ты сам чувствуешь это, как я. Это его тень, его энергия. Что-то тут не так, и мы оба знаем. — Мой голос дрогнул, но я держала его взгляд, и видела, как его плечи опускаются, как он сдаётся под этим весом. Он выдохнул, закрыв глаза на миг, и кивнул — коротко, но тяжело. — Ладно, — сказал он, и его голос был тише, но твёрже. — Если это он… мы разберёмся. Вместе. — Он открыл глаза, и его взгляд стал острым, но в нём было тепло, что держало меня. Я кивнула, сжимая клинок, и мы стояли там, среди пепла чувствуя его — Гетто, — и зная, что эта правда изменит всё.

***

Мы стояли среди пепла, и я чувствовала, как холод деревни проникает под кожу, смешиваясь с этой энергией — его энергией, что витала тут, как призрак. Годжо кивнул мне, и его взгляд стал твёрже, как будто он оттолкнул неверие, что держал его секунду назад. — Давай искать, — сказал он, и его голос был ровным, но я слышала в нём эту тень, что он не мог спрятать. — Если это он, тут должно быть что-то. Хоть какая-то зацепка. Я кивнула, сжимая клинок сильнее, и мы разошлись чуть в стороны, шаги хрустели по обугленной земле. Я пошла к воронке в центре, чувствуя, как её края осыпаются под моими ботинками, и присела, глядя вглубь. Земля была чёрной, выжженной, и я провела пальцами по ней, надеясь найти хоть что-то — след, знак, что-то, что скажет мне больше. Но там было пусто — только пепел и холод, что жёг кожу. Я встала, вытирая руки о джинсы, и посмотрела на Годжо — он осматривал остатки дома, его руки скользили по обугленным балкам, глаза щурились, как будто он мог увидеть то, что я не могла. — Ничего, — сказала я тихо, и мой голос был слабым, почти пропал в ветре, что гнал пыль по площади. Я шагнула к разрушенному колодцу, заглянула внутрь — камни осыпались, вода внизу была мутной, но ничего не шевельнулось, ничего не дало мне ответа. Моя грудь сжалась, и я чувствовала, как эта энергия — его тень — дразнит меня, но не даёт ничего больше. Годжо подошёл к другому дому, его шаги были тяжёлыми, и я слышала, как он бормочет что-то себе под нос, пока поднимал кусок дерева, осматривал его и бросал обратно. — Тут пусто, — сказал он, и его голос был резким, с этим раздражением, что я знала. Он повернулся ко мне, и его глаза были тёмными, почти потерянными. — Если это Гетто, он не оставил следов. Ничего. Ни проклятий, ни знаков, ни… — Он замолчал, сжав кулаки, и я видела, как он борется с этим — с тем, что мы ничего не можем найти. Я подошла к нему, чувствуя, как земля под ногами становится мягче, и остановилась рядом. — Может, он не хотел, чтобы мы нашли, — сказала я тихо, и мой голос дрожал, но я держала его взгляд. — Или это не он, а что-то его… я не знаю, Годжо. Но я чувствую это, и ты тоже. — Моя рука легла на его локоть, и я чувствовала, как его напряжение передаётся мне через куртку. Он выдохнул, резко, и кивнул. — Ладно, — сказал он, и его голос стал тише, но твёрже. — Давай ещё раз пройдёмся. Может, что-то пропустили. Мы разошлись снова, и я пошла к лесу, что окружал деревню, надеясь, что там — в тенях деревьев — будет хоть что-то. Я раздвигала ветки, смотрела на землю, искала следы, но там был только мох и иглы, нетронутые, как будто ничего не проходило тут. Годжо проверял периметр, его энергия гудела тихо, но я знала, что он ничего не находит — его шаги становились громче, резче. Мы встретились снова у воронки, и я покачала головой, чувствуя, как усталость и пустота ложатся на плечи. — Ничего, — сказала я, и мой голос был хриплым, почти сломленным. — Ни следа, ни зацепки. Только эта энергия, и всё. — Я посмотрела на него, и его лицо было твёрдым, но глаза — они были глубже, как будто он искал ответы, которых у меня не было. — Если это он, он хорошо спрятался, — сказал Годжо, и его голос был низким, с этой тенью неверия, что всё ещё цеплялась за него. — Или это не он, а мы гонимся за призраком. — Он отвернулся, глядя на лес, и я знала, что он хочет верить в это, но не может — не с этой энергией, что мы оба чувствовали. Я шагнула ближе, чувствуя, как холод деревни сжимает меня, и сказала тихо: — Мы найдём его, Годжо. Или то, что от него осталось. Это не конец. — Моя рука сжала его локоть снова, и он кивнул, коротко, но твёрдо, и мы стояли там с пустыми руками, но с этой правдой, что мы не могли отрицать.

***

Мы стояли у воронки, и пустота деревни давила на нас, как холодный ветер, что гнал пепел по земле. Я чувствовала эту энергию — его тень, — но она была как дым, что ускользал из рук, и ничего больше мы не нашли. Годжо смотрел на лес, его кулаки всё ещё сжаты, и я знала, что он так же устал, как я — не только от поисков, но от этой правды, что мы не могли поймать. Солнце уже поднималось выше, бросая длинные тени от разрушенных домов, и я понимала, что оставаться тут нет смысла. — Пойдём, — сказала я тихо, и мой голос был хриплым, почти потерянным в этой тишине. — Мы ничего не найдём больше. Надо ехать обратно. — Я посмотрела на него, и он кивнул, коротко, но его глаза были глубокими, как будто он всё ещё искал что-то в этом пепле. Мы вернулись к внедорожнику, шаги гулко звучали по обугленной земле, и я чувствовала, как усталость ложится на плечи, тяжёлая, как моя кожанка. Годжо открыл дверь со своей стороны, но я остановилась, глядя на него через капот. — Давай я поведу, — сказала я, и мой голос был мягким, но твёрдым. — Ты сутки за рулём, Годжо. Отдохни немного. — Моя рука легла на ручку двери, и я ждала, что он согласится — его глаза были красными, хоть он и скрывал это за своей улыбкой. Он покачал головой, и его голос был лёгким, но с этой упрямой ноткой: — Нет, я в порядке. Не хочу, чтобы ты вела мою красавицу. — Он похлопал по капоту, и его улыбка мелькнула, слабая, но знакомая. — Садись, я справлюсь. — Он открыл дверь шире, как будто закрывая тему, и я вздохнула, чувствуя, как его упрямство сталкивается с моим. — Ладно, — сказала я, и мой голос стал чуть резче, но я шагнула ближе к машине. — Тогда давай доедем до ближайшего города и остановимся до утра. Нам обоим надо поспать, Годжо. Это будет полезно, если мы хотим думать ясно. — Я посмотрела на него, скрестив руки, и видела, как он колеблется, как его взгляд скользит по мне, оценивая. Он выдохнул, провёл рукой по волосам, и кивнул — неохотно, но твёрдо. — Хорошо, мелкая, ты права, — сказал он, и его голос стал тише, почти мягким. — Едем до города, поспим, а потом решим, что дальше. Но я всё равно веду. — Он улыбнулся, шире, и я закатила глаза, но тепло в груди стало чуть ярче, потому что он согласился, хоть и по-своему. Я села на пассажирское сиденье, чувствуя и Годжо завёл машину, двигатель мягко загудел под нами. Мы выехали из деревни, оставляя её пепел и тени позади, и я смотрела в окно, на лес, что тянулся вдоль дороги, зная, что эта энергия — его энергия — всё ещё со мной. Годжо молчал, но его присутствие было рядом, тёплое, несмотря на усталость, и я знала, что мы найдём ответы — не сегодня, но скоро, вместе.