1/1

Неистерпимо сильно хочется напиться. Напиться до того, чтобы отключиться и больше никогда не проснуться. Так или иначе, Альбериху не жить. С такими ранами людям крайне редко везет счастливо дальше оставаться на этом свете. Кэйа был человеком, по общему мнению, везучий, но все же исключением себя он не считал, а именно таковым нужно быть, чтобы вырваться из лап смерти, когда она тебе уже в лицо дышит. Везет, что солдаты вообще капитана смогли вытащить с того поля еще живым. Чего ради только, если Кэйе осталось времени максимум до рассвета? Ах да, ради похвалы и награды за храбрость, отвагу и прочее. Альберих усмехается, и это аукается ему острой болью в ране, отчего он стискивает зубы, руки в кулаки, макушкой вжимается в подушку. В ушах звенит, сознание будто ненадолго ускользает, а когда Альберих снова открывает глаза, то видит возле своего ложа мужчину. Он не вглядывается, не рассматривает детали: во первых, не то, чтобы у него сейчас получилось бы задержать на чем-то действительно внимание, а во-вторых, первая его реакция — вынуть из ножен, висевших на изголовье, клинок и направить его на незнакомца. Такая резкость снова отдается болью, и Альберих снова стискивает зубы, темнота подступает с периферии зрения, и Кэйа бы рад полностью ей сдаться, но он держит себя в сознании, чувствует, как прилипают к потным вискам и лбу волосы, и цепляется за это ощущение, за металлический холод рукояти клинка в руках, только бы отвлечься от боли. Удается с трудом. Капитан поднимает взгляд к лицу своего ночного гостя и вздрагивает, когда сталкивается с его взглядом. Его не назвать пронзительным, напротив, в нем есть этакое тепло и мягкость, сочетаемые с таким обыденным, повседневным любопытством. Не так смотрят на людей на смертном одре. — Действительно, зачем мертвецкой стража, — голос Альбериха хриплый, пронизанный болью и иронией. Он ответил себе сам на вопрос о том, как этот человек оказался перед ним, и опускает клинок, опирается на него, упирая в пол его шатра, чтобы использовать его как опору для себя же, чтобы удерживаться в сидячем положении. Сохранить хоть в глазах незнакомца остатки достоинства. — Не нужна, но и ты не совсем мертвец, — отвечает ему незнакомец. Голос у него низкий, бархатный. Спокойный. До странного. — Ты здесь чтобы исправить это? — Кэйа вздымает бровь, а затем фыркает, морщится от боли и криво улыбается, сам же снова отвечает на свой вопрос, — нет, тогда бы я уже лежал трупом. — Ну почему же, — возражает мужчина и опускается на колено перед Альберихом, оказываясь на его уровне, — могу и прекратить твои страдания. А могу… — Что еще тут можно сделать? Посидеть посмотреть как я мучаюсь? Или сотворить чудо и продлить мою жизнь? — усмехается язвительно Альберих. И сжимает крепче рукоять клинка, закусывает и так до крови закусанную изнутри щеку. Он снова поднимает взгляд на своего собеседника, и сталкивается только с непоколебимой серьезностью и спокойствием. — Не продлить. Дать новую, — отвечает он. И после этого повисает тишина. Только тяжелое дыхание Кэйи, не знающего, ему засмеяться над такой небылицей, либо сделать что? Но незнакомец продолжает, — вечную. Другую, чем та, что была до этого. И дело в том, что какими бы дикими ни были слова, звучали они пугающе серьезно и заверяюще. Поэтому он не смеется. Хмурится и спрашивает: — Кто ты? Что ты имеешь ввиду? — два вопроса. Удивительно простые, но Альберих даже не представляет, каких ответов на них он ждет. — Меня зовут Крепус, — представляется мужчина. А затем Кэйа слышит тихий щелчок, и не сразу замечает два клыка в ровном верхнем ряду зубов мужчины. А когда замечает… Что ж, он слышал сказки о вампирах. До сего дня он думал, что это сказки. Может, все еще они, и это просто предсмертный бред? Альбериха из мыслей вытягивает второй ответ, — и я могу сделать тебя таким же, как я. А что Кэйе терять? Ни жены, ни детей, ни других живых родственников у него не осталось, чтобы наследовать его состояние и земли, несчастные титулы, закрепленные за ним. Не успеет его тело остыть, как все это молниеносно поделят меж собой его сослуживцы и друзья. За ним только и есть, что он сам. И выбор у него между смертью полной и окончательной, либо смертью только как обычного человека, если все действительно так. Если же нет — его трупу будет плевать, что с ним сделают. — Давай, — без всяких лишних расспросов соглашается Альберих, — сделай это. Его глаз не успевает за движениями Крепуса, но он чувствует холод его руки на своем затылке, а вторая ложится ему на поясницу, удерживая в сидячем положении, когда мужчина кусает его. И эта боль сродни успокоению, потому что отвлекает от куда более страшной, смертельной, живущей в ране. Теперь Кэйа не в силах удержать ускользающее от него с каждой его каплей крови сознание. Может, это все же обман и его просто убьет чудовище из сказок. Что ж. Как уже было сказано, терять-то ему нечего. *** Страх — первое чувство, которое испытывает Альберих, когда просыпается и в одежде, во рту, повсюду чувствует землю. Любой бы испугался, обнаружь он себя погребенным заживо. Земля свежевскопанная, рыхлая, тем легче из нее выбраться. На поверхности, когда Альберих сплевывает грязь, в голову ему ударяет — он не должен быть жив. Неужели все же не злая шутка. — Живой, — вслух говорит он. Голос хрипловатый, словно чужой. А затем в поле зрения Кэйи появляется бледная рука. — Не совсем, сердце-то у тебя больше не бьется. Но и не вполне мертв — тебе это и не нужно больше, — говорит ему тот, кому эта рука принадлежит. Молодой мужчина, может, ровесник Альбериха, волосы такие же алые, как и у Крепуса, взгляд настолько же теплый, мягкий, настолько же любопытствующий. И что бы он ни говорил, живее, чем в ту ночь Кэйа себя никогда не чувствовал. И никогда он не был так голоден, как тогда, в ночь, когда ему было дано родиться во второй раз.