✮✮

      Они долго целовались в ту ночь, когда он знал, что уйдёт. Она сказала, что у него странные веснушки на лице, похожи на пятна. Он спросил: «Разве не все веснушки — это пятна на коже?»       Гоусту нравилось чувствовать её мягкие губы на скуле. Смотреть, как она играет с ленивым Чарли, которого настигла лондонская хандра после весёлых прогулок по Мадриду, где и сучки краше, и кабели позадиристее. Гоусту не нравилось думать, что это его дом, когда Ивлин меняла пластинку, пританцовывала и помогала Саре наводить порядок или готовить, когда они общались, как семья, а он её часть. Таким должен быть дом?       Гоуст рассказывал Ивлин, где был и что видел за время службы, а она слушала с детским интересом. Америка, Мексика, Север, Ближний и Дальний Восток, гражданские войны, террористические акты, встречи, люди. Как бывает, когда ощущаешь себя на полвека старше, а глаза выдают раскрошенное в щепки душевное равновесие. Мозги будто вынули, положили в ступку, перемололи в порошочек и сунули обратно, наспех зашив. И с этим живёшь дальше. Человек, если вдуматься, та ещё живучая тварь — привыкнет к худшему. О детях, вынужденных убивать до смены всех молочных зубов, Саймон всё же умолчал — итак поведал Ивлин больше, чем сам хотел. В конце она лишь добавила тихое: «У вас занятная жизнь, лейтенант». Он её понял так: «Ты живёшь, Саймон». Неважно как. Прошёл один ад, пройдёт и второй, и третий.       Чтобы она ещё хотя бы раз положила руку на его щёку, любовно поцеловала в уголок глаза, отпечатав на губах и подушечках пальцев чёрную краску.       — Гоуст, — зовёт Ивлин, лицо её так мило перекошено от волнения. — Гоуст.       Он вновь закрывает глаза.       — Гоуст, повторяю, вас не слышно, — говорит Ласвэлл.       — Ласвэлл, это Соуп, — отдалённо звучит голос Джона, — мы живы, но лейтенант ранен.       — Сколько… — хрипит Гоуст и морщится от рези в горле, — сколько я был в отключке?       — Пару минут, — отвечает Соуп и помогает ему встать, в ноге простреливает жгучая боль. — Я убрал того подонка, но оказалось, что он грёбаный смертник с взрывчаткой вместо бронежилета.       — Как обстановка? — спрашивает лейтенант и опирается на него. Прилетел осколок. Лучше так, чем пуля.       — Угроза устранена, — радует новостями Соуп, — даже пленных взяли.       — Хусейн?       — Исчез, — фыркает сержант.       — Мисс Иэн?       Соуп молчит.       — Где мисс Иэн? — ещё раз спрашивает Гоуст.       — Я не знаю, — честно отвечает Соуп.       Больше объяснений Гоуст получает, когда летит в часть, перед ним на коленях сидит полевой доктор, режет ему штанину, открывая рану, и за медицинской маской слышится вздох. Человек в метро подорвал взрывчатку и подорвал сам себя. Боль ужасная, с нестерпимой и острой перешла в ноющую; зубы скоро сотрутся, если лейтенант продолжит так сжимать челюсти, но иначе справиться не получается. Доктор наживую вынимает куски стекла из раздробленной плоти, кое-как останавливает кровь тампонами, достаёт пузырёк фентанила, набирает в шприц и колет прямо в рану, отчего Гоуст тихо мычит, стискивает кулаки и запрокидывает голову. К боли привыкаешь, ощущения притупляются со временем, но как же неприятно каждый чёртов раз переживать это дерьмо.       — Прилетим, надо будет зашить, — сообщает врач, накладывая повязку, — отпустило?       — Да, спасибо, док, — выдыхает Гоуст, чувствуя, как его лоб взмок.       — Ты единственный, кто остался из отряда «Бруно»? — спрашивает Соуп у одного из солдат. — Как так вышло?       Лейтенант тут же поворачивает голову: на полу сидит мужчина и держит окровавленную марлю у виска, взгляд мёртвый — стеклянный и пустой.       — Мисс Иэн… схватили? — голос Соупа звучит неуверенно.       — Мы не ждали нападения, — бесцветно отвечает солдат, — информации не было, что прибудет ещё противник.       — «Бруно-Три»? — подаёт голос лейтенант.       — Мёртв, — роняет мужчина, во второй руке держит именной жетон на цепочке. — Родригес его звали, не представляю, как буду смотреть в глаза его сестре.       Гоуст молчит. Потери значительные, миссия провалена, из трофеев двое ниаполитанцев, что дикими и звериными глазами озираются по сторонам и смотрят так задавленно, затравленно, будто мыши в углу. Их судьба предрешена. Им повезло, что их люди перебили большинство отряда, что служил вместе так долго, что успел привязаться друг к другу. Выжившего из «Бруно» вряд ли допустят к пыткам и допросу по совместительству — он из них будет не информацию вытягивать, а заставит страдать страшнее, чем страдают семьи умерших, превратит их последние минуты жизни в агонию, что преисподняя покажется для них райским садом.       На базе ночь. Мысли такие же бесформенные, как облака на чёрном небе.       — Они отправили видео, — говорит Ласвэлл, ставит ноутбук на стол, поворачивает экраном к ним и отжимает паузу.       В комнате с тусклым светом, похожим на заброшенный склад, стоят четверо мужчин в ниаполитанской военной форме. Пятый заходит в кадр и затаскивает девичью фигуру в белом хиджабе. Девушку ставят на колени, срывают никаб, и рыжие волосы рассыпаются по плечам. Ивлин. Гоуст напрягается, с динамиков ноутбука доносится хохот. Грязный, скрипучий и мерзкий хохот, от которого Ивлин тупит взгляд в пол.       — Подонки, — роняет Соуп, опираясь ладонью на стол.       Ивлин хватают за волосы, подносят нож к затылку, но другой мужчина махает рукой в знак протеста, а Ивлин заметно пугается его слов.       — Что он сказал? — грохочущим баритоном раздаётся голос Гоуста, и Ласвэлл ставит видео на паузу.       — Что-то типа: «Не режь, в казарме развлекутся», — переводит Алехандро, на что собирает вопросительные взгляды. — Мы с Руди пытали одних, а они ни по-испански, ни по-английски ни черта не говорят.       Глаза Гоуста темнеют, рана ноет — фентанил перестаёт действовать. Гоуст желает убить всех, а ублюдков с видео желает убить с особым пристрастием.       — Они наняли ЧВК, — говорит Ласвэлл и вновь включает видео, где мужчина приставляет автомат к щеке Ивлин, а затем им же поднимает её подбородок.       — Смотри в камеру, — на ломаном английском приказывает мужчина, и Ивлин повинуется, застывшие слёзы в её глазах оживают и бегут по щекам.       Гоуст убьёт каждого из них.       — ЧВК? — Соуп не верит. — Откуда у них деньги на наёмников?       — Умоляй, — командуют на видео.       Ивлин сжимает губы, трёт друг об друга и невольно взгляд отводит, но холодное дуло автомата давит на подбородок снизу.       — Пожалуйста, спасите меня, — дрожащим и не своим голосом начинает Ивлин, — помогите…       Мужчина ругается на арабском и с размаху бьёт её прикладом по лицу, отчего Ивлин сдавленно вскрикивает и падает на пол, притягивает колени к груди и дрожит. К ней начинают подходить, видео обрывается.       — Хусейн нашёл спонсоров, — отвечает Ласвэлл. — Его местонахождение и местонахождение мисс Иэн неизвестно, у нас есть двое пленных…       — Я займусь допросом, — заявляет Гоустом тоном, который не терпит возражений.       — Сначала ногу зашей, — напоминает Соуп. Они только вернулись после битвы, не ели, не мылись, не спали. На коже пот, спёкшаяся кровь, к этом всему прилип дым и грязь. — Я понимаю, что это была твоя задача следить за дочерью мисс Иэна и…       — Я допустил ошибку, — перебивает лейтенант.       — Тогда уж мы все ошиблись, — вздыхает Ласвэлл, — я должна была знать, что они нашли себе союзников.       — Ещё не поздно всё исправить, — подбадривает Соуп, пытаясь разрядить обстановку.       — Отдохни, Гоуст, я с Родольфо займусь malditos cabrones, — вступает Алехандро и усмехается, — мы знаем, куда давить.       Голова набита ватой, Гоуст сидит на кушетке, запрокинув голову, и бесцельно сверлит взглядом потолок вот уже несколько минут, пока рану на ноге зашивают. Ещё один шрам. Их перестаёшь считать, как перестаёшь считать, сколько людей полегло от твоих рук. Гоуст морщится от звуков стрельбы в ушах, но щекочущая боль возвращает в реальность. Глухо доносятся крики, но те настоящие — неподалёку Варгас пытает ниаполитанцев. С уст вырывается долгий выдох, Гоуст прикрывает глаза и видит, как Ивлин плачет от страха. Он убьёт всех, кого сможет, чтобы она вернулась домой к Чарли и Саре, чтобы она продолжила жить свою спокойную жизнь, не боясь, что кто-то снова посягнёт на её безопасность.       Гоуст хромает до Алехандро, в бараке на двух стульях сидят ниаполитанцы: у одного по лицу стекает кровь, пальцы выгнуты обратно; второй не может открыть глаза и едва дышит. На полу валяются плоскогубцы, там же ошмётками плоти рядом с зубами. Родольфо тыльной стороной ладони вытирает пот с губ и спрашивает:       — В последний раз. Куда. Направляется. Хусейн?       — La 'Aerifu.       — Ну, конечно, ты не знаешь, — Родольфо проводит рукой по волосам, а затем громко хлопает по железному столу, отчего канистра с топливом подпрыгивает. — Ты хоть что-то в этой жизни знаешь, кроме «Во славу Хусейна», а?       Лейтенант ловит на себе взгляд полуживого ниаполитанца, замечает, что тот готов сдаться, и кивает Алехандро, тот берёт канистру:       — Задам вопрос иначе.       Желтоватая жидкость льётся на голову ниаполитанца, стекает по волосам, бровям и ресницам. Запах бензина застревает в носу.       — Можешь поговорить с ним, cabrón, — Алехандро отбрасывает пустую канистру в угол и большим пальцем показывает на Гоуста.       Лейтенант достаёт из кармана толстую газовую зажигалку, откидывает крышку и чиркает. Языки пламени приближаются к лицу ниаполитанца, он дёргается назад, привязанными к стулу руками вертит в попытке уйти от огня, что чертовщиной бликует в карих — чёрных — глазах Гоуста.       — Shaytan, — шипит пленник.       — Дьявол, — переводит Родольфо.       — Это я итак понял, — бросает Гоуст, горбится и чуть наклоняет голову набок.       — Их должны встретить на границе между Иорданией и Ниаполитаной, — выдаёт второй, — eahira хотят отвезти в Эль-Урейру.       — Как он её назвал? — лейтенант выпрямляется, громко захлопывает крышку зажигалки.       — Лучше тебе не знать, — говорит Алехандро.       — «Шлюха», — отвечает Родольфо, и через секунду раздаётся выстрел.       Голова ниаполитанца падает назад, тело обмякает на стуле, из отверстия во лбу вытекает кровь. Его товарищ мычит, губы не открывает, чтобы не отведать бензина.       — Mierda, — опешив, бросает полковник. — Мы же не узнали, когда.       — У вас ещё второй есть, — парирует Гоуст и убирает пистолет в кобуру.       Тяжёлая ночь подходит к концу. Сколько лейтенант не спал? Сутки? А сна ни в одном глазу, словно он сможет бодрствовать ещё несколько дней к ряду. Дело обыденное, на долгих миссиях тело даёт знать, когда достигает предела и требует отдыха. Удивительно, что даже после недели без сна оно двигается на выработанных рефлексах, хоть и в голове ни одной связной мысли. После такого падаешь на любую кровать — да даже на пол — закрываешь глаза и думаешь: «Всё можно пережить, только бы выспаться». Гоуст стоит за бараком, курит и на звёзды смотрит. Днём брифинг, подведение итогов и обозначение дальнейших действий. Набраться бы сил, пока фентонил притупляет боль.       Но спать не дают опасения, что Ивлин сейчас может быть уже мертва или, того хуже, гуляет по грязным рукам ниаполитанцев под их гогот и отвратительные стоны. Чем больше разыгрывается фантазия, тем сильнее зреет ненависть Саймона. К ним, к самому себе. Простая задача — охранять мисс Иэн. Он её не выполнил. Она ему доверилась, он подвёл. Она его винить не станет, он это сделает за неё.       — Я неясно выразился, генерал Шепард? — спрашивает мистер Иэн, сидя за столом в своём кабинете на фоне британского флага. — Я поддержал ваши действия в Ниаполитане, а вы устроили стрельбу в Лондоне, допустили смерть гражданских и… потеряли мою дочь?! — он повышает голос и стучит кулаком так, что картинка на видео вздрагивает. — Вы чего добиваетесь?! — его тон опускается до угрозы.       — Мы не будем устраивать мировую из-за какой-то девчонки! — отвечает Шепард.       Их лица отображаются на экране, сквозь монитор чувствуется, как они метают искры друг в друга.       — Это моя дочь! — кричит Иэн. — Верните её живой, иначе я прибегну к радикальным мерам!       — Не горячитесь, мистер Иэн, — Шепард пытается вернуть в разговор благоразумие. — Они ждут того, что вы выйдете из себя и начнёте действовать на эмоциях. Худшее, что вы можете сделать сейчас — принять решение из-за страхов и отчаяния.       — Капитан Прайс ещё находится в Маль-Таифе, — вступает Ласвэлл, — он не успеет подготовиться к новой миссии.       — Я возглавлю операцию, — вызывается Гоуст.       — Как твоя нога? — сомневается Ласвэлл.       — Порядок, — отвечает лейтенант.       — Я с людьми направлюсь на помощь капитану, — говорит Алехандро, — мы будем в Эль-Урейре, чтобы встретить Хусейна, если тот сбежит от вас.       — Что-то мне подсказывает, что этот подонок сбежит, — горько усмехается Соуп.       — Лейтенант, — обращается к нему мистер Иэн, наклоняясь к веб-камере.       — Да, сэр? — откликается Гоуст.       — Вы справитесь?       — Так точно, сэр.       — Делайте, что должны, — мистер Иэн переплетает руки в замок и подносит к губам, — мне плевать как, хоть ценой жизни, но спасите Ивлин.              Главная цель не мисс Иэн, а Хусейн, и Шепард не позволит министру развязать мировую даже, если его дочь умрёт. Но для лейтенанта важнее приказ министра родной страны. Ценой жизни, да? А когда-то было иначе?       — Поддержки с воздуха не будет, мы не знаем, где именно находится мисс Иэн, — предупреждает Ласвэлл. — Вытащите её, потом найдите Хусейна. Через два дня колонна из пяти машин будет проезжать границу, но мы задержим их на территории Ниаполитаны в районе захваченного Мирвата.       Указания ясны. Осталось исполнить.       Это была ночь. Чёрная, как смоль, и душная, подобно адскому котлу. Перед высадкой Гоуст самолично вколол в ногу фентонил, чтобы в ближайший час — если битва не затянется — передвигаться без затруднений. На рации Соуп, выживший из отряда «Бруно» присоединился к «Альфе», чтобы пойти в числе первых. Кажется, он уже и сам хотел умереть, потому рвался в бой. Но лейтенант не собирался утешать его, только сказал в самолёте: «Тебе ещё товарищей хоронить». Безрассудных самоубийц им здесь не нужно, пускай оставит скорбь и отчаяние там, на военной базе, а не ляжет умирать под градом пуль, ничего не сделав. Раз подписался — встаёшь и идёшь дальше, пока не заслужишь смерть. А они все её заслужили давно, но судьба-злодейка ещё помучает их, прежде чем подарит освобождение.       В наушники докладывают, что все готовы к нападению на небольшой квартал одноэтажных домов, где живут мятежники. Слышатся первые выстрелы, первые трупы ложатся на землю, кровью орошая высушенную солнцем степь. Среди них ни Ивлин, ни Хусейна. Гоуст убирает противников быстро. В какой-то мере это даже не беспощадно, а любезно, ведь их смерть лёгкая, а не мучительная. На открытом горизонте появляются первые лучи рассвета, когда выстрелы и взрывы стихают. В одном из песчаных домов на красном ковре лежит тело, накрытое серым брезентом.       Такого не может быть.       Сгорбив спину, Гоуст отпускает автомат — тот остаётся безвольно висеть у рёбер — делает небольшой шаг, следом второй и убирает прибор ночного видения на лоб. В безжалостно розовых лучах жаркого солнца не видно движений. Гоуст срывает край ткани. Белое лицо, белые губы. Рыжие волосы.       Нет.       Он не мог опоздать.       — Лейтенант, что у тебя? — спрашивает Соуп.       Он молчит.       В то мгновение холод успевает поразить солнечное сплетение. В то мгновение перед глазами успевают пронестись отрывки недалёкого прошлого, где Ивлин — такая живая Ивлин — улыбается ему, хмурится и произносит его имя шёпотом, ласкающим уши: «Саймон». В то мгновение Гоуст срывает перчатку, встаёт на колено и пытается найти пульс на шее.       Ну же.       Ну же!       — Ивлин, — зовёт он.       Опускает ладонь, проводя по коже. В подушечки пальцев отдаёт слабый пульс, её жизнь растекается и наполняет его самого.       Жива.       — Мисс Иэн у меня, — с облегчением говорит Гоуст, — вызывайте поддержку.       Он берёт её на руки так бережно, как может. На щеке расцвёл синяк после удара прикладом, у виска засохшая кровь, на босых ногах ссадины. Из глубин поднимается гнев, как пузыри кипящей воды, но Саймон пытается затолкнуть все чувства обратно, запереть. Всё потом. Когда-нибудь в другой раз. Опиоиды в крови больше не заглушают боль, руки прижимают ослабшее тело к груди.       Ивлин хрипло мычит, открывает глаза, и её пробивает озноб.       — Саймон?       — Я рядом, — он встречает её взгляд, мутный от лихорадки. — Они что-то сделали?       — Не успели.       Она протягивает руку к капле крови, что стекает с его лба, пачкая бровь.       — Ты ранен?       Саймон хочет сказать, чтобы думала в первую очередь не о нём, а о себе, но коротко отвечает:       — Это не моя кровь.       Ивлин резко обнимает его за шею и прижимается щекой к его маске. Он выносит её навстречу холодному рассвету, на пустынном плате лежит густой туман, иссохшая трава сминается под ногами. Вертолёт ждёт их на открытом участке, отряд «Альфа» добивает оставшихся ниаполитанцев, «Браво» готовится выдвигаться к Прайсу, чтобы продолжить поиски Хусейна. А Саймон на короткую секунду прикрывает глаза, когда Ивлин прислоняется своим лбом к его.       — Я хочу домой, — шепчет она, — вместе с тобой.       Её слова тонут в нём, ложатся на самое дно, скручивая желудок.       — Скоро будешь дома, — отвечает Саймон, не уточняя, что без него.       Ласвэлл стоит у вертолёта с мужчиной, у которого на плече нашивка креста. Ивлин встаёт на ноги, собирается принять помощь врача, как оборачивается, почувствовав что-то неладное. Гоуст смотрит ей прямо в глаза.       — Прощай, мисс Иэн.       Она непонимающе хмурится, шаг делает и хватает его за руку. На её плечи накидывают одеяло, доктор собирается что-то сказать, как Ивлин просит:       — Не уходи, — она отчаянно сжимает кисть в перчатке, — Прошу, останься со мной.       Гоуст не реагирует, не моргает. Он не хочет громких и слёзных прощаний. Пропадёт молча, пока ещё может. Пока всё не зашло слишком далеко. Исчезнет, потому что не будет причин видеться. Исчезнет, потому что так для Ивлин будет лучше.       — Пожалуйста, — шепчет она.       — «Браво», внимание, — передают по рации, — выдвигаемся.       — Принято, — отвечает Соуп. — Гоуст?       — Иду.       Он большим пальцем убирает её руку и разворачивается.       Он бы остался.       Если бы не был Саймоном «Гоустом» Райли.       Ивлин провожает его спину взглядом, он хромает. Голос доктора звучит где-то вдали:       — Мисс Иэн, вы ранены?       — Да.       Она и пёс.       Больше никакого «он».       Гоуст просыпался от агонии в груди каждую грёбаную ночь, называя это кошмарами. Слишком реальными кошмарами, когда тело горит в огне снарядов, когда отходишь от контузии после взрывной волны, а напротив лежит тело с половиной черепа и расплавленным глазом. Плоть ещё горит и шипит, кипит грязно-бордовым, на краях кожи уголь. Затыкаешь сквозную рану товарищу, который слушал твои указания всю миссию, и обещаешь, что его семья запомнит его, как героя. А ещё ночью вы сидели в одном самолёте перед десантированием и говорили, что героев не существует, а добиваться мира войной тоже самое, что трахаться ради девственности. Но кто-то должен. И эти кто-то — они.       Грубая ладонь проводит по кожаной боксёрской груше, слышится выдох и следом удар. Ещё и ещё. Костяшки горят, а содранная кожа висит плёнкой. Боль физическая давно не помогает справиться с той, что внутри. И к ней привыкаешь со временем, эта тьма становится частью тебя, как лёгкие и почки, как плоть и зубы.       С Ивлин кошмары его почти не мучали.       С ней было лучше, потому тоска его одолевает смертельная. В паху тяжелеет, когда перед глазами является её образ верхом на нём, её грудь вздымается от его толчков, зелёные глаза наполняет обожание. Совсем худо становится, когда мозг, как мантру, повторяет и прокручивает картинки, где они сидят вместе, тратят время впустую, глядя тупое ток-шоу. И Ивлин смеётся с ложкой мороженого во рту. Нет проблем с тем, чтобы взять и позвонить ей, даже если она сменила номер. Её отец выписал ему щедрую премию, выслал письмо, где отблагодарил лично и добавил: «Если вам нужна будет помощь любого рода, вы можете обращаться ко мне, лейтенант Гоуст». А в помощь любого рода включены отношения с его дочерью? Саймон не хотел знать, как и не хотел никаких отношений.       Хотел, когда вспоминал о ней.       Не хотел, когда все прочие воспоминания затмевал её взгляд, потерянный и умоляющий. «Прошу, останься со мной», — её слова. Он нужен был ей и в тот момент, и после, и потом-потом-потом. Саймон не хотел, потому что боялся, что однажды с этих глаз побегут слёзы от трёх незамысловатых слов. Убит. В. Бою. Первое время на чужие похороны Саймон всё же ходил, почтить память и всё прочее. Рыдания жён и матерей не заглушал дождь, дети хоронили отцов и, что самое страшное, не понимали, куда и зачем ушёл «папа». Пусть лучше будет для Ивлин подонком, что воспользовался ситуацией, чем погибшим в бою — не дай бог — женихом. А если схватят или решат убрать за то, что он много знает, то его тело даже не отдадут ей, объявят пропавшим без вести, чтобы через пару лет наконец доложить: «Мёртв».       Саймон решил за неё. И не мог спать, стирая руки в кровь — та смазывалась о грушу, к ней липли ошмётки кожи. Пот тёк со лба, впитывался в балаклаву, шумное дыхание разносилось по пустому тренировочному залу.       Сколько можно, Саймон?       На одни и те же грабли.       Не ты ли хоронил в себе любые чувства, чтобы никогда и ни за что не произносить «любовь» даже в мыслях?       Или лучше бы Ивлин сама ранила его так сильно, чем отрезвила бы и вернула в привычное состояние ходячей машины для убийств во имя долга и мира во всём мире. Хотя, признаться, последнее мало кого волнует здесь. Кто-то идёт в армию от безысходности, кто-то за деньгами, кому-то нравится убивать и хочется делать это «законно». Одно у них общее — грань размывается, а человеческая жизнь обесценивается с сокровища до гроша. Вот и не хочешь привносить в свою жизнь лишнюю ценность в виде близких, на чьи плечи потом ляжет скорбь и сломанное будущее.       Следующий удар разносится с отчаянным рыком и уставшим вздохом. Сколько он здесь? Достаточно, чтобы капля крови с его костяшек упала на пол.       — Ещё не спишь, Эл-Ти? — в дверях встаёт Соуп. — Завтра ночью выдвигаемся, а ты потренироваться решил?       — Тебе самому лучше бы спать, сержант, — нехотя отзывается Гоуст.       — Я третий сон досматривал, как естественная нужда придавила, — отмахивается Соуп.       Он вдруг хмурится, что-то в лейтенанте ищет глазами.       — Мать твою, Саймон… — роняет Джон. — Ты влюбился.       Гоуст разжимает кулак, кладёт ладонь на грушу и медленно поворачивает голову на него. В его глазах нет эмоций, только пламя, что прожигает Джона.       — Да шучу я, расслабься, — Соуп зевает и потягивается, а затем лукаво открывает один глаз. — Когда успел? На последнем задании? Да, Ниаполитана богата на красавиц, правда они английский понимают плохо, но знают значение слов «быстрее» и «медленнее». Вообще, неудивительно, что…       — Ты заткнёшься? — перебивает Гоуст.       Опешив, Соуп поднимает брови, а затем поднимает ладони на уровень груди.       — Всё-всё, — он сдаёт назад, — захочешь, расскажешь.       — Не о чем рассказывать, — отрезает Саймон, но перебирает в голове мысли. Что-то не сходится. — С чего ты взял?       — У тебя на лице написано, — отвечает Соуп и получает ещё один колючий взгляд. — Да говорю же, шучу.       Она и пёс.       А, может, для «он» там всё же есть место?       Больше всего Саймон не любил огнестрельные ранения — больно и долго заживают. Чем ещё заниматься, когда лежишь в комнате, торс перебинтован, а анальгетик такой сильный, что мысли разлетаются, как семена одуванчика на ветру? Саймон держит телефон и листает фотографии Ивлин, которые есть в открытом доступе. К его огорчению, их не так уж много, потому как мистер и миссис Иэн редко показывают дочь в медийном и политическом пространстве, чтобы та могла сама сделать выбор, кем ей быть.       Саймон не помнит, сколько раз был готов нажать на кнопку вызова рядом с её номером. А когда решился, то ему ответил робот: «Данный абонент удалён или временно недоступен». Тоска — самое ужасное чувство после пулевого ранения.       Одно хорошо — пока живёшь, всё плохое проходит.       Это был третий день на опиоидах, отпускать начало всё, сон вернулся.       Саймон просыпается от вибрации телефона, видит незнакомый номер на экране — первым делом надеется, что это Ивлин — и отвечает. С динамика доносится робкое:       — Хей.       — Хей, — хрипло откликается Саймон и переворачивается на спину.       — Это… Это Ивлин.       Её голос отчего-то родным кажется. А сколько прошло с последней встречи? Два месяца пролетели незаметно, а разум так и не опустел, в груди не остыло.       — Так и понял, — хмыкает Саймон.       — Я сменила номер, — говорит она, её неловкость чувствуется через телефон, — подумала, может, ты звонил… Я даже не увидела бы.       — Не звонил, — врёт он.       — Вот как… — отвечает Ивлин. — Ну…       Саймон слышит в коридоре подозрительную активность, поднимается, морщась от боли в боку, и выходит из комнаты. Сначала не верит глазам, уже потом сбрасывает звонок и качает головой. Мисс Иэн. Её лёгкая юбка ниже колена развевается, когда она бежит и за шею Саймона обхватывает руками, не давая ему полюбоваться её здоровым и свежим ликом. Этого стоило ожидать. У Ивлин связи, и она пользуется ими для того, чтобы прилететь к нему на базу. И Саймон плывёт, обнимает её за талию, безвольно наклоняется, когда она поглаживает ладонью его балаклаву. Мягкие губы касаются открытой переносицы так нежно, что перехватывает дыхание.       — И зачем? — спрашивает Саймон, утопая в зелени глаз.       — Узнала, что ты ранен, — Ивлин отчего-то смущается и поглаживает край балаклавы над скулой.       — И?       — В любви, как на войне, да, лейтенант? — она пожимает плечами.       — А тебе-то откуда знать?       — Решил стать колючкой? — Ивлин хмурится.       — Никак нет, — выдыхает Саймон и наконец принимает её ласку.       Всё хорошее имеет свойство кончатся. В этот раз даже слишком мгновенно всё обрывается — в конце коридора слышатся шаги, и Ивлин тут же отстраняется, будто боится, что их с лейтенантом заметят. И думает она не о себе, а о нём. Соуп и Алехандро затихают, Гоуст ждёт.       Три.       Два.       Один.       — Que hermosa chica, — выговаривает Соуп.       — Gracias… ¿Sargento? — Ивлин бросает короткий взгляд на его ирокез.       — Чёрт, — Джонни теряется, — вы говорите по-испански, мисс Иэн?       — Ты pendejo, Соуп, — от себя добавляет Алехандро.       — Чего столпились? — позади них раздаётся голос…       — Капитан Прайс? — Ивлин оживляется и широко улыбается, когда видит его.       — О, Ивлин, — усы Прайса вытягиваются, он упирает руки в бока и кивает, — с возрастом только краше становишься, принцесса.       Гоуст чуть наклоняет голову набок, когда они обнимаются, но расслабляется, не видя в этом жесте ничего, кроме теплоты, какая бывает у дальних родственников. Капитан Прайс ей как дядя или давний друг отца. Его волновало другое. Саймон ей оказывал знаки внимания, но настолько незначительные, что их легко спутать с банальной заботой или обязанностями телохранителя, на которые пришлось согласиться. Да, трахались. Да, не единожды. Это разве обязывает к чему-то? Нет, чёрт возьми. Только Ивлин его правильно поняла.       Неужто на лице и впрямь всё написано?       Ивлин ложится к нему на кровать, ладонь опускает на грудь, а следом на бинт сквозь кофту. И кто ей сказал, что его ранили? Она у кого-то спрашивала, как он здесь. Захотела, нашла, прилетела. Саймон привык бороться. За жизнь, за людей, за отношения. Последние ему не нравились, потому что другой человек — это другой человек. Он не герой твоего фильма, его чувства и эмоции тебе не прописать сценарием. А хочется любую ситуацию держать под контролем. Так меньше вероятность, что что-то пойдёт не так. А в отношениях не владеешь ни собой, ни партнёром.       Партнёр.       Да, наверное, это слово Саймону нравилось больше всего, если выбирать из «моя женщина», «жена» или «любовь». Это всё, безусловно, окрашивает жизнь в новые краски, если есть о ком думать в таком ключе, но… партнёры. Звучит так, словно вы готовы идти до конца, бок о бок, плечом к плечу, несмотря ни на что. Значит ли это, что его могилу будет кому навещать время от времени? Наводить там порядок, стирать капли дождя с таблички и…       Ивлин с интересом рассматривает его именной жетон на груди и гладит рельефную гравировку.       Плевать на всё, пока они оба живы и в безопасности.       — Te extrañé, — роняет Ивлин.       — Я понимаю испанский, — выдыхает Саймон, вырисовывая пальцем круги на её плече.       — Ой, — она лукаво улыбается, — я забыла.       — Почему я? — спрашивает он.       — Ты надёжный, — отвечает Ивлин.       — Я могу умереть в любой день, — напоминает Саймон.       — Это… другое, — она недовольно хмурится, — ты же понимаешь, о чём я.       Саймон вздыхает.       — Понимаю.       — Разве у тебя нет отпуска по ранению? — Ивлин чуть отстраняется, приподнимается и заглядывает ему в глаза.       Он поднимает руку и убирает прядь от её лица, изучая черты, как в первый раз. Всё так же хороша собой. Кажется, он бы сказал ей это и через десяток лет, если бы…       Неважно.       — Я и должен отдыхать сейчас, — отзывается Саймон.       — Да, но… — Ивлин облизывает губы, — Лондон или Манчестер?       Саймон радуется, что его рот скрыт балаклавой. Ивлин бы польстило, если б она увидела его призрачную улыбку.       — Лондон, — делает выбор Саймон.       Он соскучился и по Чарли, того не мешало бы расшевелить и вернуть в тонус, чтобы не придуривался стариком, которому ничего неинтересно. Да, может, поздно, но лейтенант воспитает из него охранника, а не труса. Давать лапу, конечно, хорошо, а кто будет дом сторожить?       Саймон поймал себя на мысли, что загадывает далеко вперёд. Чужеродное действие — мечтать.       Ивлин берёт его за руку, большим пальцем оглаживает содранные костяшки. Он не давал им зажить, каждую бессонную ночь сбивал в кровь до тех пор, пока сил не останется. Мог попросить снотворное, но даже тут боролся сам. Как мог, как умел, как привык.       — Как насчёт завтра, если у тебя нет никаких дел? — предлагает Ивлин.       — Почему не сегодня? — Саймон не понимает проблемы улететь вечером, им не нужно ждать рейсов, когда в распоряжении частные самолёты и вертолёты.       — Пострелять хочу, — смущается Ивлин, как ребёнок, который просит конфетку. — Можно?       — Полигон есть только.       — Подходит.       Он нехотя выпускает её из объятий и поднимается. Лень его захватила и одолела приятной истомой, когда хочется дни напролёт валяться и ни о чём не думать. Фентанил или Лин тому виной?       Саймон выходит с ней на улицу, встаёт у позиции на полигоне и проверяет обойму в пистолете — патронов хватит, чтобы Ивлин поигралась. Он отдаёт ей оружие, она крутит его в руке, привыкая к весу, и начинает целится.       — Куда? — лейтенант прерывает её.       — А что? — Ивлин хлопает глазами, на щеках появляется румянец от стыда, когда Саймон протягивает ей тактические наушники. — Ой, точно.       Она не глупая женщина, но отчего-то сейчас, наедине с ним, ведёт себя так, будто ничего на свете не знает. Саймон что-то бормочет под нос, когда Ивлин надевает наушники и поправляет волосы у лица.       — Что? — она громко переспрашивает его.       Саймон тихо улыбается сам себе и мотает головой.       — Ничего, — отвечает он и указывает пальцем себе на голову.       — А, — Ивлин кивает и подкручивает громкость на наушниках.       — Теперь-то слышишь меня? — Саймон подцепляет вторую пару и надевает на голову, поправляет, чтобы те удобнее сели.       — А ты? — она хмурится.       — Прекрасно, — он кладёт ладонь на предплечье и подходит ближе, наблюдая за попытками Ивлин найти удобную позицию.       Ивлин снимает предохранитель, целится и стреляет, но из-за отдачи пуля отклоняется. Саймон ищет глазами дыру в мишени и находит — мисс Иэн ещё не разучилась стрелять. Она, кажется, похудела. Он обратил на это внимание только сейчас, когда под хмурым небом, её силуэт выглядит больно уж тонким. Она и юбку часто поправляет на талии, потому что та спадывает. Да, помотала их жизнь. А Ивлин всё равно улыбается — в руках гудит и вибрирует от стрельбы, запястья быстро устают от веса оружия. Саймон давным давно забыл, каково это.       — С автомата стреляла?       — Нет, — Ивлин теряется, — никогда.       — Хочешь? — он замечает в её глазах блеск интереса. — Сейчас принесу.       Саймон забирает у неё пистолет на случай, если она решит стрелять без его надзора. Она, конечно, не ребёнок, но пусть не привыкает к оружию — ему место на войне. Саймон поднимает с ящика автомат, одной рукой держит его, второй меняет магазин и тут же лёгким движением перезаряжает, следом опускает рычаг предохранителя и неожиданно для себя ловит восхищение Ивлин. Столько лет побегай в полевых условиях — зубами научишься магазин менять.       — Тяжёлый, — Ивлин удивляется.       — Ещё бы, — отзывается Саймон и подходит к ней сзади. — Приклад к плечу, целься, я помогу, — он обхватывает её руками, одной поддерживает ей ствол, вторую кладёт сверху возле курка, указательный палец прямым держит.       — Ты недостаточно близко, — бурчит Ивлин.       Саймон чуть приподнимает бровь, а затем прижимается пахом к ней.       — Так?       Ивлин сглатывает, прикусив губу, а затем отвечает тихое:       — Да, сэр.       Рыжая ведьма.       Саймон понимает, что попал в ловушку, из которой, что примечательно, выбираться не хочет. И кто здесь ещё пойман, если Ивлин — хрупкая и крохотная — выглядит такой уязвимой . Был бы врагом, вероятно, запугал бы до чёртиков. А так… она знает, что он её защитит от всего. Он ради неё полквартала ниаполитанских ублюдков убрал и готов был ещё столько же и даже больше убить, если бы те посмели причинить ей боль сильнее, чем от удара по лицу.       Она сидит на нём сверху, когда ночь опускается на бараки, дома и палатки. Саймон откидывает голову, из-под ресниц следит за каждым её движением — Ивлин касается пальцами его балаклавы, ведёт вниз, прикусив губу, а затем забирается под ткань, на шее покрепче смыкает хватку и спрашивает шёпотом:       — Что ты сказал на полигоне?       — Ничего, — повторяет Саймон.       Ивлин разочарованно качает головой, наклоняется и целует его сквозь балаклаву. Саймон опускает ладони с её талии на бёдра и одними глазами указывает не играть с ним.       — Ах, у тебя рана, наверное, болит, — театрально вздыхает Ивлин и укладывается рядом, головой на его плечо.       — До этого момента ты не вспоминала о ней, — говорит Саймон.       — О, не делай из меня бездушную.       — Ты рыжая.       Ивлин возмущённо цокает языком и мерит его острым взглядом.       — Как тупо, лейтенант, — отвечает она. — Ты бы ещё сказал, что все рыжие женщины обязательно склонны к лёгкому поведению.       — А, эвфемизмы, совсем забыл.       — Саймон!       Он прикусывает губу, не давая улыбке расцвести на лице, и отводит взгляд.       Завтра в Лондон.       Завтра в доме будут только он, она и пёс.