Глава девятнадцатая: Летние каникулы

      Летние дни текли вяло и беспечно, и Северус с дочерью незаметно для себя выпали из привычного графика, позволив себе обыкновенную человеческую лень. Они бродили по дому в мятом домашнем, никуда не спешили и ни о чём не тревожились. Северус перестал бриться, и лицо его заросло тёмной жёсткой щетиной, а волосы Сабрины превратились в дикую копну спутанных кудряшек, которую никто не удосуживался привести в порядок.       Гермиона же, напротив, не знала покоя. Мысли в голове теснились хаотично, лихорадочно, потому что летнее расписание выжимало её без остатка. Всё свободное время она проводила либо в технической фирме, либо за учебниками, разбирая сложные теории под руководством профессора Флитвика. С друзьями она не виделась уже несколько недель, а те крохи внимания, что ещё оставались, уходили на дочь.       И вот посреди душного июльского вечера Гермиона вдруг остановилась и поняла: ей абсолютно нечего делать. Сабрина ночевала в Норе. Очередной этап проекта по медиаплееру был завершён, и теперь всё упёрлось в Джастина, от которого требовались технические расчёты. Без них двигаться дальше не имело смысла.       Эссе по согревающим чарам, которое она шлифовала неделями, тоже было готово. Гермиона мучила профессора Флитвика бесконечными вопросами до тех пор, пока тот мягко не отстранился, решив, что лучший способ научить её чему-то — позволить дойти до всего самой. И она действительно дошла. Новое заклинание прошло испытание и показало прекрасный результат. Теперь чары сами следили за уровнем тепла и, если тот опускался ниже семидесяти процентов, запускали обновление без участия волшебника. Флитвик наверняка оценит. Ему ведь приходилось раз в три месяца спускаться в подземелья и вручную восстанавливать согревающие чары в покоях Снейпа, как повелось ещё с рождения Сабрины. Теперь эта нужда отпадала.       Гермионе хотелось немедленно показать ему работу, но профессор оказался занят.       — Мы с женой идём пропустить по бокальчику с мадам Розмертой. Субботний вечер, сама понимаешь… Тебе бы тоже не помешало куда-нибудь выбраться, — сказал Филлиус, провожая её к двери с добродушной, но непреклонной улыбкой.       И только тут Гермиона пожалела, что не списалась с Оливером. Их отношения тянулись вяло и неопределённо. За всё время они виделись от силы пару раз, и хотя встречи проходили весело, порой даже слишком весело, дальше лёгких развлечений дело не заходило. Ни глубины, ни развития. Так, приятное скольжение по поверхности.       Она вернулась домой в расстроенных чувствах и что-то недовольно бормотала себе под нос.       Жестяной чайник грохнул о плиту. Гермиона упала в кресло, нервно заправила за ухо выбившуюся прядь и вдруг заметила боковым зрением высокую фигуру, появившуюся в дверях кухни. Северус шлёпал к плите с пустой кружкой из-под чая, сонный и взлохмаченный. Тёмная щетина покрывала почти всё лицо, и это диким образом не вязалось с тем образом, к которому она привыкла за годы учёбы. На нём были ботинки из драконьей кожи и пижамные штаны, а сверху болталась наброшенная наспех мантия цвета воронова крыла. Распахнутая, она летела за ним при каждом шаге, как театральный плащ.       — Неплохой наряд, Северус, — нахально подметила Гермиона. — Ты у нас теперь супергерой? Бэтмен? Или, может быть, человек в пижаме?       Он пропустил её колкость мимо ушей и молча уселся за стол.       — Стоит мне застегнуть мантию, и никто ничего не узнает.       — Планируешь показаться на людях?       Чайник засвистел, и Северус поднялся, двинувшись к плите. Он размеренно, почти медитативно рассыпал чайные листья по чашкам, залил их кипятком и протянул фарфоровую чашку Гермионе. Та приняла её обеими ладонями, и обжигающее тепло под пальцами немного успокоило её, приглушило фоновое раздражение, копившееся весь вечер.       — Только в личную лабораторию. Замок сейчас пуст, и, как я уже заметил, стоит мантии быть застёгнутой…       — Над чем работаешь?       — Пытаюсь создать снотворное без эффекта привыкания, — ответил он, допил чай двумя крупными глотками и принялся методично застёгивать пуговицы.       — Позволишь посмотреть?       Бровь его удивлённо изогнулась. Кажется, вопрос застал его врасплох.       — Полагаю, других планов на вечер у тебя не намечается?       Он двинулся прочь из гостиной, и Гермиона последовала за ним, чувствуя лёгкое, почти детское любопытство. В кабинете Северус сделал несколько коротких пассов палочкой, разблокируя шкаф с зельями, и шагнул внутрь.       — Идёшь? — бросил он через плечо.       Гермиона на мгновение замешкалась, не сразу сообразив, что от неё требуется. Сделав шаг вперёд, она увидела, как он снимает защитные чары с задней стенки шкафа, и та внезапно открывается проходом в смежное помещение.       От вида, который предстал перед ней, у неё перехватило дыхание. Лаборатория оказалась совсем небольшой, но продуманной до мелочей. В каменном очаге горел живой огонь, и пляшущие отсветы пламени ложились на стены тёплыми, зыбкими пятнами. Почти всё пространство занимали длинные рабочие столы, плотно уставленные котлами.       На одной из стоек выстроилось несколько котлов, запечатанных заклинанием стазиса. Именно здесь Северус остановился и указал на маленький золотой котелок, томившийся на медленном огне.       — Это уже семнадцатая попытка. Похоже, именно корень валерианы и вызывает привыкание.       Гермиона чуть наклонилась, вглядываясь в кипящую жидкость.       — У тебя есть записи?       Мужчина молча протянул ей журнал в кожаном переплёте. Она раскрыла его на заложенных страницах и погрузилась в чтение.       Северус тем временем подошёл к столу и принялся собирать колбы, ёмкости, россыпь ингредиентов, освобождая рабочее пространство. С минуту он наблюдал за тем, как она читает, полностью уйдя в текст, затем взмахнул палочкой, наколдовал небольшое кресло и мягко усадил её в него.       На миг, прежде чем опуститься на сиденье, свободное падение выдернуло Гермиону обратно в реальность. Она едва слышно выругалась, процедив сквозь зубы «мерзавец», и снова уткнулась в журнал.       — Я и не знал, что ты интересуешься зельеварением, — заметил он.       Гермиона подняла взгляд. Он стоял к ней спиной и методично нарезал какой-то ингредиент.       — Я, в общем, не совсем интересуюсь этим направлением. Скорее… самим процессом.       Он издал едва различимый смешок и продолжил крошить компонент на мелкие частицы.       — Ты вручную документируешь процесс и результаты, да ещё и делаешь перекрёстные ссылки на отдельные абзацы. Как ты вообще уместил всё в одном журнале?       Северус какое-то время просто молчал, неспешно помешивая кипящее зелье.       — Дублирующие чары и много пергамента.       Она откинулась на спинку кресла и погрузилась в чтение, пока он колдовал над своей капризной жидкостью, требующей предельной концентрации. На какое-то время между ними повисла тишина, но не та натянутая и неловкая, что возникает между людьми, которым непременно нужно её заполнить, а совсем иная: удивительно уютная, почти домашняя, потому что каждый был занят своим делом и никто не чувствовал потребности её нарушать.       — Северус, можно я скопирую твои записи по этому зелью? — спросила она, подняв голову от журнала. — Мне в голову пришла одна мысль.       Он уклончиво кивнул, не оборачиваясь, и убавил огонь под котлом до едва заметного язычка пламени. Затем развернулся, неспешно трансфигурировал себе стул и сел рядом, выжидательно глядя на неё.       — Что ты задумала?       — Я подумываю о комплексном анализе данных с помощью компьютерной программы, — начала она, тщательно подбирая слова. — Пользоваться электроникой здесь, разумеется, не получится, но мы могли бы съездить к моим родителям. У них есть всё необходимое оборудование.       Северус пренебрежительно фыркнул:       — Хочешь сказать, что некая компьютерная программа будет решать за меня, какой ингредиент подходит, а какой нет?       На лице Гермионы проступило то самое недовольное выражение, которое он бессчётное количество раз наблюдал в прошлом. Именно этим взглядом она в своё время одаривала друзей-остолопов, прежде чем разразиться очередной поучительной лекцией.       — Программа не принимает решений, она всего лишь компилирует данные, которые в неё вводят, — принялась она объяснять с той особенной, терпеливой интонацией, с какой говорят о вещах очевидных и не требующих спора. — Это в разы упростит анализ. Вместо того чтобы вручную перебирать записи и сопоставлять результаты семнадцати попыток, мы сможем увидеть динамику буквально за пару кликов мышью.       Она увлеклась, полностью позабыв о том, что когда-то он стоял перед ней в классе и сухим, бесцветным голосом раздавал указания. Теперь они спорили на равных, и разговор незаметно перетёк в жаркий обмен колкостями о месте технологий в волшебном мире. Северус держался с привычным скепсисом, она наступала с присущим ей упрямством, и оба, кажется, получали от этой перепалки неожиданное удовольствие. Время текло незаметно, пока Гермиона не попыталась скрыть уже третий зевок подряд, прикрывая рот ладонью и часто моргая слипающимися глазами. Заметив это, Северус поднялся и молча приступил к уборке лаборатории, давая понять, что на сегодня довольно.       — Спасибо, что позволил мне побывать здесь, Северус, — произнесла она тихо, наблюдая, как он гасит огонь под котлом и накладывает на зелье очередной стазис. — Это и правда невероятно.

***

      Лето стояло жаркое, душное, с частыми полосами пасмурного неба, но оно неуклонно продолжало свой цикл, и Гермиона двигалась вместе с ним: всю неделю она работала без передышки, с головой уходя в проекты и расчёты, а по выходным выбиралась к семье и друзьям, чтобы хоть ненадолго вынырнуть из бесконечной гонки. Встречи с Оливером, однако, почти сошли на нет, и это обстоятельство понемногу начинало её тревожить, хотя она и старалась не придавать ему слишком большого значения. Редкие свидания, когда они всё же случались, проходили неизменно хорошо, даже весело, вот только пересчитать их можно было по пальцам одной руки, и эта арифметика говорила сама за себя. По совету Дианы она даже попробовала несколько раз проявить инициативу сама, но всякий раз натыкалась на вежливую, уклончивую занятость, и от этого становилось только гаже. Перспектива отношений, ещё недавно казавшаяся хотя бы смутно различимой, окончательно поблекла, превратившись во что-то зыбкое и ненадёжное, и Гермиона, помучившись сомнениями ещё какое-то время, предпочла оставить эту историю в прошлом, решив, что цепляться за пустоту бессмысленно.       Сабрина же, напротив, буквально расцвела за эти недели, впитывая покой и размеренность, которые дарили ей долгие, ничем не омрачённые дни, проведённые с отцом, и частые встречи с друзьями, заряжавшие её звонкой, беззаботной радостью. Она незаметно вытянулась, стала чуть выше, а пухлые щёчки, прежде такие округлые и детские, слегка осунулись, и в лице её начали проступать новые, более тонкие черты. Имевшаяся одежда послушно подстраивалась под эти постепенные перемены с помощью нехитрого заклинания, которому Гермиона научилась у самой дочери.       — Папа всегда так делал, — объяснила Сабрина с той простотой, за которой угадывались годы молчаливой отцовской заботы.       Остальной гардероб, из которого девочка уже выросла, собрали и отвезли в женский приют неподалёку от дома Грейнджеров, где каждая вещь обретала новую, нужную жизнь.       Однако многого всё равно не хватало, и требовалось докупить самое необходимое, а потому Гермиона, Диана и Джинни в один из субботних дней отправились за обновками. Выбор, правда, то и дело уходил в сторону воздушных платьев и нарядов в стиле принцессы, потому что Джинни была совершенно без ума от маггловских фасонов для малышей и, кажется, всерьёз намеревалась скупить целый гардероб для маленького Джеймса, пока её энтузиазм не остужала деликатная, но настойчивая Диана. Та то и дело вмешивалась в процесс, мягко напоминая, что обычная одежда, в отличие от волшебной, не подгоняется по размеру сама собой и дети вырастают из неё куда быстрее, чем хотелось бы.       Домой они вернулись с тремя измученными и капризными детьми на руках. Сабрина с Хеленой успели разругаться в пух и прах, выясняя, кому достанется заветное место рядом с Джеймсом, а сам Джеймс, пристёгнутый ремнями к пыточному устройству, известному среди магглов под безобидным названием «детское автокресло», всю дорогу заливался возмущённым плачем. Молодые мамы, изрядно вымотанные этим путешествием, благоразумно поспешили вернуться к дому Грейнджеров, чтобы при первой же возможности передать бразды воспитания в руки «взрослых», а самим наконец выдохнуть и провести остаток вечера за бутылочкой обжигающего джина, предвкушая заслуженный покой.

***

      В тот день Северус сидел с чашкой горячего чая и неспешно перебирал в памяти всё, из чего сложилось его нынешнее положение. Когда-то он был испуганным мальчишкой, потом дерзким подростком, потом Пожирателем смерти, потом шпионом, балансирующим на лезвии между двумя мирами, каждое мгновение рискуя сорваться. Со временем он всё же добился того, чего хотел, и получил звание Мастера зелий. Преподавание поначалу виделось ему вынужденной мерой, навязанной Дамблдором, но теперь он с удивлением ловил себя на мысли, что оно начало приносить ему своеобразное, прежде незнакомое удовольствие, особенно с тех пор, как он сосредоточился на старших классах и мог говорить с учениками на равных, не опускаясь до азов. Возможно, только смерть двух хозяев и позволила ему впервые за долгие годы вновь почувствовать себя самим собой: оковы безысходности, столько лет сдавливавшие грудь незримыми обручами обязательств, наконец ослабли, и он смог вдохнуть полной грудью, без оглядки на чужую волю. За последние несколько лет круг его дружеских связей заметно расширился. Впервые после смерти Лили в его жизни появились люди, которых он мог назвать друзьями. Отношения с Минервой больше не балансировали на тонкой, натянутой нити обмана и взаимного недоверия. Он ходил на свидания, заводил новые отношения, расставался, проживая всё то, что нормальные люди проживают без оглядки на клеймо на предплечье.       Он стал отцом. Настоящим отцом! Не таким, каким был его собственный, чья тень до сих пор иногда возникала на периферии памяти мрачным предостережением, а отцом, который любил своего ребёнка безоговорочно и без условий, который учился поступать правильно в те моменты, когда правильного пути, казалось, не существовало вовсе. И вот теперь его маленькая, не по годам развитая девочка обрела мать.       Совместное проживание с Грейнджер стало для него полной неожиданностью, но со временем переросло в опыт, который он не мог оценить иначе как положительный. Она наконец перестала робеть в его присутствии и начала относиться к нему с той же открытой прямотой, с какой обращалась ко всем своим друзьям. Зародившаяся между ними дружба оказалась тем, чего он тоже никак не ожидал. Он ловил себя на мысли, что с нетерпением ждёт их тихих вечеров вдвоём, когда можно просто сидеть за чашкой горячего чая и говорить, никуда не торопясь. Ему хотелось повторить тот затяжной спор с юной гриффиндоркой, что разгорелся у них на почве внедрения маггловской техники в тонкую науку зельеварения, и он надеялся, что случай для этого представится скорее раньше, чем позже.       Летние каникулы проносились благодатными, наполненными светом днями, и каждый из них, казалось, был щедро пропитан теплом и покоем. Сабрина буквально излучала счастье, и причин для этого имелось предостаточно: свободного времени у неё теперь было больше, чем когда-либо прежде, потому что Гермиона взяла на себя весомую часть родительских забот, и девочка наконец могла просто наслаждаться детством, не чувствуя себя обделённой вниманием. У самого Северуса тоже появилась возможность перевести дух и заняться тем, до чего раньше не доходили руки: он с головой ушёл в эксперименты, позволил себе несколько визитов к друзьям, а в прошлом месяце даже выбрался на семинар по зельеварению в Будапешт, где провёл три дня в обществе коллег, обсуждая тонкости редких составов и новые методики вытяжек.       Он скучал по близости, которая была у них с Александрой, и иногда ловил себя на мысли, что скучает, пожалуй, даже больше по самой этой близости, чем по ней как по женщине. Не исключено, что когда-нибудь он снова вернётся к разовым встречам, не требующим обязательств и не оставляющим после себя ничего, кроме лёгкого, быстро угасающего тепла, но в данный момент его жизнь была наполнена достаточно, чтобы чувствовать себя довольным. Пожалуй, впервые за долгое время он мог сказать себе честно: он счастлив.       Рассеянная, неторопливая рефлексия, в которой он плавал, как в тёплой воде, внезапно прервалась, когда камин вспыхнул зелёным пламенем и из портала показались Гермиона с Сабриной на руках. Девочка глубоко уснула, обмякнув и свесив голову ей на плечо, и Гермиона возилась с ней, безуспешно пытаясь перехватить тяжёлую ношу поудобнее, пока Северус не подоспел и быстро, привычным движением не принял дочь в свои руки. Сабрина даже не проснулась, только пробормотала что-то неразборчивое и уткнулась лицом ему в шею.       Он уложил её в постель, поправил одеяло и ещё с минуту постоял в дверях, глядя на безмятежное личико, прежде чем вернуться обратно в гостиную. Там он обнаружил Гермиону, которая, судя по всему, всё ещё не успела прийти в себя после возвращения. Она нервно выуживала из сумочки миниатюрные пакетики и что-то сосредоточенно бормотала себе под нос, не сразу заметив его появления.       — Гермиона, — окликнул он её и сам удивился тому, насколько мягко прозвучал его собственный голос. — У тебя всё в порядке?       Она обернулась, и он заметил, как на её лице пылает яркий румянец, слишком заметный, чтобы списать его на усталость или духоту летнего вечера.       — Вполне, а что?       — Кажется, ты не очень уверенно стоишь на ногах.       Гермиона выдержала его взгляд и едва заметно усмехнулась уголками губ.       — О, этому предшествовал великолепный поход по магазинам с тремя детьми, за которым, по чистой случайности, последовали несколько бутылок красного.       Она потянулась за палочкой и принялась увеличивать пакеты с покупками. Те с глухим стуком посыпались на кофейный столик, а часть и вовсе сползла на деревянный пол, рассыпавшись ворохом разноцветной ткани. Северус смотрел на количество одежды, вываливающейся из миниатюрных свёртков, и не мог скрыть потрясения.       — Да уж, без изрядной порции алкоголя тут определённо не обошлось.       Гермиона неловко наклонилась, подняла с пола блестящий фиолетовый свитер и со вздохом опустилась на диван, вытянув уставшие ноги.       — Я пьяна и слишком устала, — призналась она с обезоруживающей прямотой.       — Позволь поинтересоваться, зачем ты купила зимнюю одежду? — Северус уселся напротив, с любопытством разглядывая гору покупок.       — Решила брать с запасом, пока цены низкие, — она усмехнулась и принялась рассказывать ему о проделках девочек в магазине, о том, как они перессорились из-за места рядом с Джеймсом, и о выражении неподдельного ужаса на лице Джинни, когда та осознала, что ей предстоит усадить орущего сына в детскую автолюльку.       Разговор постепенно затих, перетёк в приятную, ничем не обременённую тишину, и Гермиона, подогретая выпитым вином, почувствовала внезапный прилив смелости. Она наклонилась чуть вперёд и пристально, изучающе посмотрела на мужчину, сидящего перед ней.       — Северус, я уже давно хотела спросить… — начала она, и голос её прозвучал осторожно. — Мне совсем не хочется нарушать то, что между нами сложилось, но я бы очень хотела узнать тебя немного лучше. Как ты стал таким… вот таким? С виду ты по-прежнему Северус Снейп, но что-то в тебе неуловимо изменилось. Ты перестал закрываться, и с тобой больше не страшно вот так просто сидеть и разговаривать. Не только здесь, наедине, но и в школе, среди учеников, я это замечаю. Появление ребёнка смягчило тебя? Мне очень хотелось бы думать, что ты изменился после войны, а не только из-за Сабрины.       Голос её затих на полуслове, потому что Северус вдруг открыто рассмеялся, и смех этот, низкий и грудной, был полон такого живого, искреннего восторга, что она растерялась.       — Ты меня сейчас спрашиваешь или разговариваешь сама с собой вслух? — поинтересовался он с откровенной забавой.       Её и без того раскрасневшееся лицо залилось густой краской до самых корней, и она, слегка запнувшись, виновато выдохнула:       — Прости.       Северус чуть расслабил широкие плечи, поправил упавшие на лоб пряди чёрных волос и перевёл дыхание, собираясь с мыслями, прежде чем дать ответ. Он сделал это не сразу, и в наступившей паузе было что-то почти осязаемое.       — Я не ожидал, что выживу на войне, — заговорил он наконец, и ни один мускул на его лице не дрогнул, но глаза вдруг остекленели, сделались далёкими и холодными. — Смерть меня не пугала. Она должна была стать логичным завершением всей моей деятельности. Это была бы достойная компенсация за всё, что я совершил, и за то, чего так и не смог предотвратить.       Гермиона смотрела на него и видела, как он исчезает прямо у неё на глазах. Нет, физически он всё ещё сидел в кресле, откинувшись на спинку, всё ещё был здесь, в этой комнате, но мысли его витали где-то далеко за пределами этого дома, за пределами этого вечера, в тех тёмных коридорах прошлого, куда ей не было хода. Она ждала, не решаясь нарушить затянувшееся молчание, надеялась, что он сам вернётся обратно, но минуты шли, а он всё молчал, и тогда она тихо поднялась, решив оставить его наедине с воспоминаниями. Он не отмахнулся от её вопросов и не захлопнул перед ней дверь, и от этого в душе у неё зародилась тёплая, ещё робкая, но уже вполне различимая надежда, что когда-нибудь он сможет довериться ей по-настоящему.