Шрамы

      Он смотрел на рассеченную спину Тав и, как бы ни старался, не мог скрыть отвращения на своем лице. Теперь он понимал, почему крюкастый ужас звался именно так. Чудище вспороло ее крючковатыми лапами так быстро, просто и яростно, что Астарион до сих пор удивлялся, как оно не вырвало ей пару ребер, и ведь они даже не успели бы ничего с этим сделать... Тав кривилась тоже, но вовсе не от ран, а от горечи уже третьего исцеляющего зелья, которое пила сидя на камне, пока Лаэзель и Шэдоухарт отсекали и растаптывали последние цветки Суссура.       — Наконец-то я могу что-то сделать, — Шэдоухарт в раздражении сдула с лица надоедливую прядь и сразу направилась к Тав, — кстати, спасибо за неоценимую помощь, Астарион. Без тебя мы бы еще дольше оставались уязвимыми. Постой-ка... Ты же ничем не помог!       Она прожгла его недовольным взглядом и уже хотела положить руку на плечо Тав, когда та ее остановила:       — Оставь. Остальное само заживет, а твои силы нам еще могут понадобиться. К тому же, я сама виновата, что забыла про Суссур, — Тав на мгновение задумалась, пытаясь снова надеть мантию, и по тихому шипению стало понятно, что спина все еще болела. Астарион передернул плечами в попытке прогнать собственный зуд. Он точно знал, насколько ей было больно сейчас. Зуд сменился напряжением в каждой мышце, пускающим импульс по нервам вверх и вниз по позвоночнику, отдававшийся мелким подрагиванием пальцев. Впервые дроуская броня казалась удушающей, узкой настолько, что вжимала шрамы почти до самых костей так, что он мог бы прочесть каждый символ не глядя. — У вас нет ощущения, что из-за личинок мы что-то все время забываем? Я не могла просто забыть про чертово дерево! Мои силы... Я должна уметь гораздо больше, но будто что-то блокирует меня...       — Хм, это могло бы объяснить, почему Гейл не всегда может сотворить простейшие заклинания, а опыта у него должно быть куда больше, ведь избранным Мистры так просто он бы не стал...       — Тц’ква! Вы только сейчас это поняли? Думали, я шутила, когда говорила про кашу вместо мозгов? — Лаэзель недовольно пнула остаток соцветия, и тот полетел в куда более глубокое Подземье. — Личинки гхайка хуже любой скверны, но вы, истики, не способны понять даже этого и думаете, как лучше использовать их способности, — она прожгла вас с Тав презрительным взглядом. — Мы теряем время за обсуждением очевидных вещей, когда надо как можно скорее избавиться от них. Я не хочу стать гхайком, не для такого позора я была выращена...       Она просто понеслась прочь, рыча проклятия на непонятном языке.       После того как вы нашли очередной выгравированный диск гитьянки с легендой об Орфее в заброшенной волшебной башне, Лаэзель стала раздражительней прежнего. Но могла ли она быть права и в его случае?.. Может, его проблемы с памятью — это лишь влияние иллитидского паразита?.. Он попытался погрузиться в далекие воспоминания, но ничего, кроме кружащей тьмы, где должно было быть его прошлое, не различил. Почти ничего. Воспоминания о жизни при Касадоре никуда не делись... Если бы хотел, он мог вспомнить каждый день. А хотел он совсем другого — забыть эту часть навсегда.       Тав снова зашипела, выдернув его из раздумий. Упрямая женщина напрочь отказывалась сбавлять обороты сегодня, собственная смерть ничему ее так и не научила. Кровь все еще сочилась из порезов, и если бы они были не на ее исполосованной спине, он точно слизал всю до капли, но один вид выводил его из равновесия, заставляя думать о ночи поэзии в компании Касадора и его кинжала. Шрамы уже не просто зудели, они горели, болели, как свежие.       Им нужна была передышка. Ему нужна была передышка.       Астарион снова передернул плечами, поежившись от призрачной боли, и наконец заговорил:       — Вылечи ее, и возвращаемся в лагерь, — он даже не смотрел на Шэдоухарт, вместо этого встретив пару очень недовольных красных глаз. О Касадоре сегодня кричало абсолютно все.       — Я в порядке, и не тебе раздавать приказы!       Закатив глаза, он надавил на ее лопатку, заставив ее взвизгнуть.       — Можешь и дальше притворяться, дорогая, — он тут же сместил руку на ее плечо, когда боль отдалась в собственных шрамах, но она все равно ее стряхнула, на этот раз заглушив шипение о закушенную губу. — Но это очередная глупость с твоей стороны, а ты обещала обходиться без них, — конечно, он ей не поверил тогда, ведь Тав и глупости были неразлучны, но своих слов она старалась не нарушать, пусть и произнесенных в пылу момента. Как и он старался не упускать возможности управлять ею хоть в чем-то.       Она все еще прожигала его взглядом. Казалось, ее глаза наливались кровью уже полностью, ее кровь кричала о сдерживаемом гневе, перебивая оглушающий стук сердца и рваное дыхание, но нет, ее он не боялся. Точно не в гневе.       — Ладно, — она кивнула Шэдоухарт, и та закончила меньше чем за минуту.       Когда Тав полетела в сторону Лаэзель, тоже сыпля проклятиями на другом языке, он уже догадывался, что мог забыть об ужине.       — Кажется, я сегодня наконец высплюсь в тишине и покое, — Шэдоухарт, посмеиваясь, толкнула его плечом, и зудящая боль застряла где-то между лопаток, отдаваясь по нервам до самых костей.       Он не мог дождаться, когда наконец снимет с себя чертов доспех. Но даже вылези он из собственной кожи, вряд ли бы это чем-то помогло... ***       — «И»... «Ф»... Или «Е»? А может, это вообще не буква?       Пока все ели и пили, он изо всех сил старался распознать хоть что-то на своей спине. Не только доспех, но даже рубашка казалась невыносимо тесной, и он с радостью избавился от нее тоже, как только все собрались у костра, оставив его в одиночестве. Но несмотря на всю ловкость и чувствительность пальцев, он ничего не понимал. Он уже не дышал с полчаса, плечи ныли от постоянных выворотов рук, но он так и не разобрал ни буквы.       — Да что ж это за язык вообще?! — он протолкнул руку так низко к центру спины, что чуть не вывихнул плечо, тут же поморщившись.       — Хочешь, я гляну?       Астарион подпрыгнул на месте от неожиданности и тут же развернулся к ней лицом, стараясь подавить надоедливый зуд.       — Эй! Что ты делаешь? — он понятия не имел, сколько Тав уже за ним наблюдала. Да, его спину она уже видела, но это ничего не меняло. Показывать ее изначально он не собирался вовсе.       — Я? Что ты делаешь? — она просто стояла, сложив руки на груди, и прожигала его недовольным взглядом. Будто это он застал ее за чем-то личным, а не наоборот! А он-то думал, что хотя бы у своей палатки сможет побыть в одиночестве хоть раз. Обход она завершила давно, но к нему так и не подошла и за весь вечер даже не посмотрела на него, не то чтобы проронила хоть слово в его адрес. И вот она здесь, ждала от него ответов, будто он ей хоть что-то должен!       Она нетерпеливо вздернула бровь.       Астарион закатил глаза. Он точно знал, что она не отступится. Еще ни разу она не давала ему слезть с крючка, даже когда он действительно не хотел говорить ей о чем-то. Но она хотя бы слышала и слушала его. И если пришла к нему сама, значит, уже остыла и простила его выходку. Делать ей больно он не хотел, но по-другому она порой не понимала. Особенно когда старалась не показывать собственных слабостей.       — Ну, если тебе так интересно, я пытался разобрать шрамы у себя на спине. Увидеть их я не могу, — он бросил недовольный взгляд в сторону зеркал, — поэтому пытаюсь распознать на ощупь. Но с тем же успехом можно пытаться читать по-рашемски.       Тав только кивнула и даже не задумалась:       — Дай я посмотрю.       Астарион не смог справиться со злостью и отвращением на своем лице. Помощь ему не нужна. Он давно научился не просить о помощи. Даже не думать о ней. А гордость он так и не забыл, как бы Касадор ни пытался ее высечь, выжечь и что только еще не сделать с ней.       — Вообще-то это не твоя проблема, — если бы только его слова могли кусаться так же, как и он.       — Я знаю, — она тоже разозлилась в ответ и подошла ближе. — А теперь заткнись и повернись ко мне спиной.       Принять ее заботу было сложно. Так же, как и ей принять его чуть раньше. Шэдоухарт бы точно сейчас забавлялась, наблюдая за ними. Он так и слышал, как она смеется в протяжном «вы друг друга стоите».       — Ну хорошо.       Если она могла забыть о гордости хоть на мгновение, то и он тоже. Тем более, когда они были только вдвоем. В этом он все же прогадал, но Тав была так близка с Шэдоухарт, что он даже не подумал, что она не захочет, чтобы та их слышала.       Он развернулся, потупив глаза в землю, и тут же почувствовал ее въедливый, внимательный взгляд. Тав первым делом всегда пронизывала любого. Будто у нее был скрытый талант видеть всех насквозь. И если смотреть ей в глаза он не боялся, то чувствовать такое внимание спиной очень нервировало. Будто она скользила по каждому открытому участку кожи. Напряжение сводило мышцы шеи и плеч и спускалось по лопаткам вниз, заставляя поясницу забиться в почти судороге. Он хотел сгорбиться, спрятаться, исчезнуть из вида, раствориться в тени и больше никогда не оказываться под ее дотошным взглядом, но все равно стоял как вкопанный.       Он слышал шорох, ее сердце билось спокойно и уверенно, а каждый ровный вдох заставлял его делать собственный в попытке как-то успокоиться. Знакомый запах окутывал теплом и обещанием. Вот только хоть немного утолить его голод она так и не пригласила сегодня.       Астарион взглянул на нее из-за плеча, но она лишь сказала ему стоять смирно, пока что-то выводила на песке под их ногами.       Один ее тон подсказал ему:       — Все еще злишься на меня?       — Конечно.       Он тяжело вздохнул, но молчать не хотел:       — Иначе ты бы меня не послушалась, а ты обещала вчера, Тав...       — Я не мешаю постель и дела и тебе не советую.       — Но и я не принадлежу тебе вне вылазок, как не обязан тебя слушаться, когда ты совершаешь откровенную глупость, таков был уговор, дорогая, — он повернулся посмотреть на нее, и она недовольно вздохнула, замерев на выведении какого-то символа.       — Я знаю. Пора его уже пересмотреть, — он только хмыкнул на ее неохотное признание.       — Есть предложения? Готов слушать во все свои остренькие ушки, радость моя.       — Ты и я. Все споры и вопросы только между нами. Ты видел, как Лаэзель посмотрела на нас, когда заговорила про иллитидские способности? — он только кивнул. Для себя они давно все решили. Любое преимущество — это преимущество. — Не хочу, чтобы кто-то решил, что...       — ...мы все время ссоримся, и это можно использовать против тебя?       — Нас, но да. Лаэзель уже не в первый раз ищет слабину, — он снова кивнул. При Лаэзель он бы и сам не стал спорить с Тав, больше нет, точно не после их недавней стычки, когда из-за него ей пришлось защищаться самой, но в Шэдоухарт угрозы он не видел. Видимо, Тав считала по-другому. — В остальном все так же. Мы прикрываем друг друга, ты спрашиваешь, а я тебе не вру.       Все звучало так, будто у них и правда были отношения. Если она хотела так думать, то он ничего не имел против.       — Идет. Только, сама понимаешь, иногда я...       — Все равно будешь допускать ошибки. Знаю, — она снова тяжело вздохнула, теребя камень в руках. — Как и я, вероятно... Повернись и стой смирно, я почти закончила. — Командовать им точно будет одной из регулярных, похоже, но он послушался, на этот раз почти расслабившись. Ее злость сошла на нет, как предрассветный туман. Иногда с ней было до безобразия просто. Еще ни разу она не злилась слишком долго, а простые разговоры разрешали большинство споров между ними. Когда они оба не были слишком упрямы...       — Все, взгляни...       Ее голос показался ему каким-то потерянным, а Тав редко звучала подобным образом. Нервозность вернулась тут же.       — Это еще что такое... — он смотрел на рунические круги, но ничего разобрать не мог. — Что он со мной сделал?       Он помнил ту ночь. Помнил все. Хотел бы забыть, но эльфы не забывали... Став отродьем, он не мог вспомнить свою прошлую, настоящую жизнь, но вся не-жизнь крутилась только вокруг Касадора.       — Я не уверена... — Тав встала рядом и легко коснулась его плеча, из-за чего по телу прошла дрожь, но убрать руку он так и не сказал, а она просто продолжала гладить его, прогоняя все теплом. — Это точно дьявольский, язык преисподних, но прочесть его я не могу. Посоветуемся с остальными? Может, они об этом что-то знают?       — Нет! — он тут же отшатнулся от нее, и Тав прикусила губу, отводя глаза в сторону. Вспомнив, что она просто пыталась помочь, когда не должна была, он продолжил куда спокойнее, хотя дрожь вернулась вместе с отсутствием тепла. — Нет, пусть это останется между нами. По крайней мере, пока не разберемся, что здесь написано, — она кивнула, а он и сам не заметил, как легко было принять их новую динамику. — Почти две сотни лет я носил это на своей спине и наконец-то вижу собственными глазами.       Тав понятия не имела, сколько ему давала. Просто так.       — Ты когда-нибудь видел, чтобы Касадор писал на дьявольском?       — Нет. Разумеется, он мог это делать вдали от моих глаз, но что-то сомневаюсь. Он был сущим дьяволом только в образном смысле. Гостей из ада он у себя никогда не принимал. Каким бы ни было его послание, его смысл мне не ясен... — Тав снова кивнула на это, все еще вчитываясь в руны. Он не мог не спросить: — Ты правда ничего не понимаешь?       — Нет! — она будто оскорбилась, решив, что он усомнился в ее честности.       — Я не говорю, что ты врешь, дорогая, просто ты колдунья. Твой покровитель, разве он не?..       — Бестия? Нет! Если тебе так интересно, он куда большее... Я бы не стала связывать себя простым контрактом. Этого слишком... мало.       Что он точно знал о Тав, она была невероятно жадной. Особенно до возможностей.       — Зная, как ты порой любишь играть словами, дай угадаю — архифея?       Она лишь самодовольно ухмыльнулась.       — Гадай дальше, Астарион.       Он и правда удивился. Не бестия, не архифея, не камбион или архидьявол... О, она должна была ему все рассказать!       — Ты обещала не врать, дорогая, — он легко коснулся ее пальцев, и она улыбнулась.       — Если угадаешь, я тебе так и скажу, но говорить самой мне запрещено. И поверь, ты не хочешь знать, да и это знание тебе ничем не поможет, иначе я бы уже сама предложила.       — Запрещено? Как приказ? — она задумалась, уклончиво покачав головой. Какая жалость. Если он мог игнорировать приказы Касадора, то решил, что и она тоже. — Как внушение? Зачарование?       — Он не с этого Плана, это все, что я могу тебе сказать.       Его глаза расширились от удивления. Существа с другого Плана не так часто искали контакта с кем-либо вообще. Она точно знала, как разжечь его интерес... Он знал имена лишь нескольких:       — Гонадор ?       — Я что, похожа на слизняка?       — Моандер ?       — А я-то думала, что тебе нравится мой вкус и запах, — она рассмеялась, обняв его за плечи и поцеловав в подбородок.       — Я не перестану гадать, — он приобнял ее в ответ. Она так легко шла в руки... Это было почти безумием с ее стороны, ведь, несмотря ни на что, ужаса она не испытывала.       — Меньшего от тебя я и не ждала. Кстати, вообще-то я пришла пригласить тебя на ужин, — она слегка отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза, но он так и не выпустил ее из рук.       — Правда? Несмотря на то, что злилась на меня? Ты же понимала, что я не откажусь?       Тав вместо ответа просто кивнула, скользнув руками выше, задев пару шрамов на лопатках, отчего он тут же вздрогнул. Она сразу неловко отстранилась, хотя ее кровь кричала о совсем других желаниях, удовлетворять которые он не был уверен, что хотел сегодня.       Астарион опять посмотрел на хороводы дьявольских заклятий на песке, пытаясь взять себя в руки. Если она захочет, он сможет себя пересилить... Ведь теперь он снова был ей должен.       — Спасибо тебе, — слова были жалкой попыткой откупиться. — Это было... в общем, я все оценил.       — Астарион? — он снова посмотрел на нее, и она улыбалась тепло и непринужденно, будто не дала ему ничего вовсе. — Мы все узнаем. Обещаю тебе.       — Правда? Это так... — немыслимо, — мило.       Она снова улыбнулась и пошла прочь в сторону своей палатки.       Может, все будет не так и плохо... Как вчера, например... Впервые не было никого, кроме них двоих. Ни одной лишней мысли, ни одного воспоминания, пока он не подумал об этом сам.       Он снова взглянул на руны, и в спину будто вонзился кинжал.       Нет. Сегодня вряд ли все будет легко. В его не-жизни ничего не бывало легко.       Он в раздражении стер рисунки ногой и принялся надевать рубашку, закусывая губу от того, какую боль причиняло даже простое прикосновение ткани. ***       Астарион тянул до последнего, надеясь, что она будет спать к его приходу, но Тав была занята алхимией, разбирая найденные грибы и кристаллы. Он уже хотел развернуться и уйти, но она его будто услышала.       — Я сейчас, — она давно взяла в привычку снимать с себя все лишнее, ведь по первости он пару раз имел неосторожность кусать ее неаккуратно, а заниматься стиркой она не очень-то любила, поэтому уже сбросила мантию и начала расстегивать пуговицы на рубашке.       — Оставь, я всего на минуту, — он подошел и сел у нее за спиной, притягивая ее к себе на колени. Тав удивленно вздернула бровь, но ничего не сказала.       Тав любила, когда он ее пил. Даже в самый первый раз они почти сплелись, что и говорить о всех последующих. Особенно после того, как он уложил ее. Ее руки всегда блуждали по телу, кожу обжигало влажное дыхание, перемешанное со стонами, а сам он зачастую оказывался запертым в капкане из ее ног, и именно всего этого он сегодня не хотел вообще. Он бы не пришел к ней вовсе, если бы не голод. И желание ощутить хоть что-то еще, помимо выжигающей нервы боли, а ее кровь дарила ему толику самого настоящего счастья. И часто сшивала его изнутри, будто он был изорванным полотном, а она лучшим портным на свете.       Астарион убрал ее волосы в сторону, сдернул рубашку чуть ниже плеча и обхватил ее руками, прижимая к себе без любой возможности для нее как-то двигаться и трогать его.       — Готова? — он даже не спрашивал разрешения сегодня, как если бы она могла ему отказать...       Тав кивнула, сильнее вытягивая и подставляя шею, но так и не смогла расслабиться, хотя вопросов все еще не задавала.       Клыки сами нашли отметины, будто он мог это делать уже вслепую. Кровь по-прежнему лилась нектаром, хотя Тав и ерзала на коленях, немного поскуливая и задыхаясь от боли. Он не был нежен. Он был голоден. Когда он сильнее вгрызся в шею, его боль наконец утихла, зато она впилась пальцами ему в предплечья, немного дернувшись, и если бы он не держал ее так крепко, то мог действительно серьезно поранить ее.       — Подожди, Астарион... — Он хотел, чтобы она прогнала его. Чтобы сказала ему хватит. Он даже остановился, немного отняв клыки, оставив ее на самых кончиках, чтобы сбежать от нее тут же, но она наконец расслабилась, и это было безумием: — Все, продолжай, теперь я готова.       Ее пальцы немного подрагивали и, вместо того чтобы впиваться, просто обхватывали его руки, как если бы он не держал ее мертвой хваткой, а они просто обнимались. Она даже пыталась выводить какие-то узоры по тыльным сторонам его ладоней, ад ее забери!       Он уткнулся в ее шею, осторожно слизывая кровавые ручейки, больше не желая доставлять ей боль, когда она только и делала, что пыталась унять его собственную.       — Я... — он хотел извиниться, хотел забыть и забыться, но мышцы все еще сводило.       — Тише, просто пей, — она подвинула шею ближе, и он едва не поцарапал ее клыками. — Я в порядке.       Она опять немного дернулась от нового укуса, заставив его тут же отстраниться. Значит, никаких больше клыков на сегодня. Он слизнул свежие капли. Тав снова расслабилась, пока он то посасывал отметины, то зализывал их, пытаясь хоть как-то унять причиненную боль, впервые обрадовавшись, что был гораздо холоднее нее. Завтра ему придется смотреть на ужасный синяк... Если он разбудит Шэдоухарт из-за этого, вряд ли та умолкнет хоть на минуту. Может, это было бы ничтожной платой...       Тав мурлыкала какую-то незнакомую мелодию себе под нос и все еще выводила узоры по его рукам. Астарион надеялся, что хоть других синяков на ней не оставил. Он не перестал зализывать отметины, даже когда кровь уже не сочилась вовсе.       Тав была почти что в трансе в его руках, все равно доверяя ему полностью, несмотря на его выходку. Лучше бы он не приходил. Лучше бы она прогнала его сразу.       Он подхватил ее на руки, чтобы уложить на спальник, и когда почти уже укрыл ее, она распахнула глаза и вцепилась в рубашку.       — Не уходи сразу, не хочу засыпать одной. Мне все еще кажется, что я окажусь на дне того разлома, — дерьмо. И как он должен был ей отказать? Но как он мог согласиться? Он не собирался сегодня спать. Ложиться вообще. — Уйдешь, как и всегда, но чуть позже?       Это его удивило. Он не спал с ней ни разу до вчерашней ночи. Вчера не собирался тоже, но день был слишком долгим, а она слишком мягкой и теплой в его руках. И такой расслабленной и довольной... Но он не думал, что она знала об этом.       — Конечно, дорогая, если ты так просишь, — он передернул плечами. Спину снова зажгло, но он лег набок, просто обняв ее одной рукой, пока другой подпер голову, даже не подумав забраться под плед. Если она и так знала всю правду, зачем притворяться?       Тав приткнулась спиной к нему ближе, сплетя пальцы с его, и глубоко и удовлетворенно вздохнула, тут же закрыв глаза и расслабившись.       Наблюдать за ней всегда можно было долго. Как морщился ее нос, как хмурились брови от каких-то не самых хороших воспоминаний и как губы подрагивали в легкой улыбке от чего-то более приятного. В транс она падала быстро, когда для него это больше походило на пытку.       Петрас, Йоусен, Аурелия, Леон — они просто ложились и забывали о прошлом дне. Иногда им даже снилось что-то приятное. Сколько раз он хотел всадить кол в Петраса, когда тот мечтательно бормотал о чем-то, улыбаясь во все клыки, когда он, Дал и Вайолет сидели на своих кроватях до последнего, пока от усталости не проваливались в вечный, нескончаемый кошмар. Впервые быть эльфом казалось не привилегией, а проклятьем... Родись он простым человеком, как бы сложилась его жизнь? Может, он умер бы намного раньше, так и не встретив Касадора. Может, был бы доволен простой жизнью какого-то фермера.       Пальцы Тав вздрагивали на его, и он начал выводить узоры вокруг ее костяшек. Видимо, уйти слишком рано у него не получится. Она вжалась в него почти всем телом, все еще мелко дрожа, и точно не от холода. Глупая, наивная Тав. Никто не мог прогнать кошмары, когда те были ожившими воспоминаниями.       Когда она всхлипнула, Астарион притянул ее ближе, обхватив уже двумя руками, уткнувшись носом в шею, где начинал просматриваться синяк даже в темноте. Ни разу за день он не думал ни о плане, ни о вчерашних открытиях. Не хотел думать. Тав с самого утра вела себя как обычно, а он не собирался менять хоть что-то. Ведь ничего не изменилось. Она была ему нужна. Это не изменилось. Он все еще мог притворяться. Это не изменилось тоже. А какие-то там чувства? Это ерунда. Пока она давала ему все, что он хотел, все, что ему было нужно — они ничего не значили. И какое значение они имели, если она все равно выбирала его? Пока план работал, ничего менять он не собирался.       Она снова вздрогнула, громко схватив воздух ртом, и он не придумал ничего лучше, чем просто начать напевать какой-то старый приставучий мотив, то и дело скользя рукой по ее предплечью, прижимая ее к себе с каждым разом чуть крепче.       Он все пытался вспомнить, откуда знал эту песенку, простую настолько, будто ее придумали дети, но безрезультатно. Тав всегда мурлыкала что-то другое, свое, но эту он где-то да слышал?.. Тав бросило в жар, и ее тепло окутало даже сквозь плед и одежду, а когда ее пальцы снова сплелись с его и она опять успокоилась, он закрыл глаза всего на секунду, намереваясь наконец уйти. ***       — Астарион, хозяин хочет тебя видеть, — Дюфэ стоял в дверях гостевых покоев. Он не помнил, сколько просто лежал и смотрел в потолок. — Прямо сейчас.       Астарион снова закрыл глаза и тяжело вздохнул. Любимое отродье и камергер по совместительству тут же брезгливо хмыкнул, ведь всегда стремился угодить хозяину во всем, даже не дышал, как и тот.       — Конечно, — выдавил он из себя, откинув простыни и принявшись убирать волосы в хвост, пытаясь понять, куда в пылу притворной страсти закинул свою одежду.       — Поторапливайся, — Дюфэ бросил в него его штанами. Ладно, обойдется ими. Рубашка выглядывала из-под покрывала. — Быстро, за мной, ты же не хочешь разозлить хозяина?       Пока Дюфэ не видел, он закатил глаза. Будто хозяин не найдет другой повод на него разозлиться. И все же одна только мысль о наказании пустила импульс по нервам, заставив его дышать чаще. Пальцы утопали в ковре, по которому они шли в совершенно непонятном ему направлении, но он не то чтобы обращал внимание на такие мелочи. Какая разница, куда его ведут на этот раз, если ему все равно не сбежать.       Любимец хозяина замер у пустой глухой стены.       — Я вампир, а не призрак.       — Ты избалованный ребенок, Астарион, — тот нажал на ничем не примечательную деревянную панель, и стена отъехала в сторону.       Когда потайная дверь почти закрылась за ним, они почти одновременно обменялись любезностями «паршивец» и «ручная собачонка».       Впереди была лестница, точно сбегающая вниз, пусть ни один факел не горел. В пятку впился острый камень, и Астарион тихо чертыхнулся, пытаясь его выковырять. Из-за скудной диеты последних месяцев он не хотел тратить ни капли крови, но времени на восстановление не было тоже. Он просто побрел дальше вниз, стараясь не обращать внимания на битую крошку под ногами. Это даже нельзя было назвать болью, больше простым неудобством. Странно, что со всей своей манией к чистоте и порядку хозяин еще никого не выпотрошил за запущенное состояние этой лестницы.       В самом низу поблескивал странный зеленоватый свет. Он, должно быть, спустился на несколько этажей. Холод и сырость просачивались между каждым камнем и уже начали покусывать кожу. Надо было найти чертовы ботинки, а не обращать внимания на этого лизоблюда. Что тот вообще знал о злости и наказаниях хозяина? Жил себе припеваюче, хозяин то, хозяин это... Астарион скривился, подойдя к освещенному проходу, за которым открывалось странное, неизвестное ему помещение. Больше походило на какие-то подземелья, чем подвал, который он ожидал увидеть. Ну, все лучше, чем псарня Гоуди. Он осторожно выглянул из-за угла, все же надеясь не увидеть там чертового скелета.       — Ты заставляешь меня ждать, мальчик!       Скрипучий голос разнесся эхом, ударяясь о стены и оседая болью в затылке.       — Прошу прощения, хозяин, — Астарион вышел на свет и пошел в направлении, откуда, казалось, он услышал призыв.       В алькове, с исчезающим в высоте потолком, хозяин стоял, склонившись над каким-то высеченным наподобие алтаря камнем.       — Подойди, дитя. Сегодня ты постарался на славу, — тот обернулся, и Астарион облизнул губы, увидев две струйки еще не запекшейся крови в уголках губ своего создателя. — Я решил, что ты наконец достоин моего вознаграждения.       Астарион склонил голову, пытаясь стереть еще одно лицо из своей памяти. Молодой, веселый мальчишка. Он уже не помнил, то был полуэльф или все же человек. Он даже не обратил внимание на уши...       — Не горбись! — позвоночник выпрямился почти с хрустом. — И одежда нам будет только мешать...       Астарион замер, хотя пальцы уже ослабляли завязки на рубашке. Он стянул ее через голову и откинул непослушные волосы на плечо. Он все еще держал рубашку в руках, когда встретился взглядом с парой ледяных красных глаз. Он бросил ее на пол и стянул штаны тоже. Хозяин ухмыльнулся, обнажая клыки. Он знал эту улыбку... Он снова угодил в капкан.       Хозяин наконец выпрямился и отошел от камня, на котором не было ничего примечательного. Какой-то свиток, чернильница и чаша с чем-то, напоминавшим по запаху золу или пепел. Пару пузырьков с лечебным зельем он тоже разглядел, но его они волновали меньше всего.       — Встань на колени, мальчик.       Тело повиновалось без вопросов, хотя дрожь сбежала по позвоночнику.       Вот о каком вознаграждении говорилось, значит? Астарион не морщился. Внешне.       — Не так! — лучше бы о таком... Астарион оперся на руки тоже.       Хозяин рассмеялся, и скрипучий звук отскочил от стен и вонзился под кожу.       — Сегодня ты угодил мне настолько, что я решил подарить тебе нечто прекрасное, дитя, — тот подошел почти вплотную, плащ защекотал плечо. Острый ноготь оцарапал шею несколько раз, когда смахнул с него выбившиеся из хвоста пряди. — Я сочинил стихотворение, специально для тебя. Только представь... — холодная рука скользнула вдоль лопатки. — Но что такое свитки по сравнению с вечностью? Они истлеют, когда наши тела никогда не познают увядания. Ты бы тоже не хотел, чтобы мой подарок затерялся или проиграл чему-то столь обыденному, как какое-то время, правда?       — Конечно нет, хозяин.       — Поэтому я решил, что ты достоин хранить мой подарок вечно, мой мальчик. И что может быть ближе тебе, чем твоя собственная кожа?       Астарион поджал пальцы. Для этого хозяину нужна была дурацкая чернильница? Тот решил выбить на нем татуировку? Как клеймо на скоте? Ожоги на нем не оставались, как и шрамы, хоть что-то хорошее в его не-жизни. Вампирское восстановление отнять у него никто не мог.       Затылок пронзила боль. Хозяин все еще ждал ответа, точно...       — Только мое сердце, но раз оно уже не бьется, то кожа сойдет, — он знал, что удар не заставит себя ждать, и не ошибся, когда нос сапога встретился с его животом. Он почти не задохнулся.       — Глупый мальчишка, ты все еще пытаешься дерзить мне?!       Нет, он пытался сделать все, чтобы хозяин не портил хотя бы его кожу. Он был лишен так многого, но хоть иногда мог просто смотреть на себя. На свои руки, ноги, живот, иногда заглядывал за спину. И он никогда не любил татуировок.       — Посмотрим, как ты запоешь после.       Плащ снова скользнул по коже, и когда Астарион услышал удаляющиеся шаги, рискнул оторвать взгляд от пола. Хозяин взял со стола свиток и чернильницу.       Когда острый наконечник уткнулся в кожу, он уже ждал прокола, но хозяин просто выводил какие-то слова, казалось, простым пером. Астарион выдохнул, и тот тут же высказался на этот счет:       — Все еще не отказался от этой слабости? Ничего, возможно, сегодня ты пересмотришь свои взгляды, упрямый мальчишка.       Хозяин кружил над ним, иногда переступая через него, а иногда Астарион утыкался лицом тому в колени. Когда перо скребло по позвоночнику, он мелко вздрагивал. Было щекотно. Так продлилось недолго.       — Идеально вписалось, дитя. Жаль, что ты не видишь этого. Воистину я превзошел любого вампирского лорда сегодня. Это будет честью для тебя.       Астарион никак не мог понять, чему тот так радовался. Это же обыкновенные чернила, он смоет их уже к утру. Если хозяин просто хотел поставить его на четвереньки, то зачем устраивать подобный фарс?       Когда в спину снова уперся наконечник — на этот раз гораздо более толстый и холодный — он снова вздрогнул. Но и сейчас Астарион ошибся. Не было никакого прокола. Острое лезвие рассекло кожу, а от того, как резко он дернулся, то и мышцы тоже.       Колючий смех снова заполнил помещение, заглушая его несдержанный вскрик.       — Мне всегда нравилась поэзия больше, но то, как ты поешь для меня, заставляет любить и твои крики тоже. Пой, мой мальчик, только лучше бы ты не двигался.       Это не было приказом. Всего лишь очередной издевкой. Хозяин мог приказать ему молчать, не двигаться, даже не дышать, но вместо этого тот просто снова повел острием вдоль написанных слов, вместе со вскрываемой кожей вырывая из него новые хрипы и стоны.       Астарион так сильно впился кончиками пальцев в камень, царапая его, пока металл вырезал очередную загогулину, что сорвал пару ногтей.       Когда кинжал пошел вниз от лопаток, по ребрам к бокам, он не мог больше терпеть и дернулся.       Хозяин только рассмеялся.       — Исправим позже.       Еще не закончился первый круг, а голоса уже почти не было. Каждый раз, когда он дергался, и кинжал уходил правее или левее, он слышал лишь смех.       Слезы струились из глаз, Астарион хотел дышать, но все равно задыхался, воздуха попросту не хватало. Кожу щекотали стекающие струйки, и в нос бил запах собственной крови. Когда хозяин поставил первую точку прямо на позвоночнике чуть ниже шеи, казалось, что ноги подогнулись.       — Стоять!       А это уже был приказ. Мышцы напряглись, снова заставив его превратиться в подобие подставки для ног. И именно ей он и был. Сколько раз об него уже вытирали ноги и сколько еще вытрут?       На кожу по бокам выплеснули жидкость. Она так быстро стянулась, что сомнений не оставалось. Вот для чего нужны были зелья.       — А теперь исправим то, что ты испортил, — кинжал снова уперся в ребра ближе к правому боку. Астарион приготовился, но этого было недостаточно — он снова дернулся, и лезвие соскользнуло к груди.       — Я рад, что ты настолько восхищен моей работой, что не хочешь, чтобы я прекращал. Мой мальчик, это лучший комплимент от тебя, — снова зелье, и снова кинжал.       Лезвие танцевало по его коже, вгрызаясь в плоть и нервы раз за разом. Астариону казалось, что самый широкий круг перетерпеть будет сложнее всего, но он ошибался.       В середине второго кинжал медленно вспорол кожу вдоль позвоночника почти до самого копчика, прервавшись лишь на единственную точку, и если бы не ранний приказ, Астарион бы рухнул, но вместо этого просто вскинул голову в нескончаемом немом крике. Над ним простиралась только бесконечная, непроглядная темнота, в которой так легко было спрятаться, если бы только он мог сбежать...       Казалось, кинжал и смех выжигали его терпение и выдержку. Горло саднило, хотя он не понимал, что кричал. Он не слышал себя, только любое движение хозяина и сталь, прорезающую плоть, казалось, с треском, хрустом, или так лезвие царапало по его костям? Даже шевеление воздуха ощущалось болью, а выплескиваемое зелье жглось не хуже кислоты.       Когда они переписывали одно и то же место уже в десятый раз, боль все никак не кончалась. Ее становилось только больше. Она захлестывала сознание подобно большой приливной волне и уносила его в самую толщу, где невозможно было дышать, пытаться выплыть, он погружался только все больше на дно, окруженный чем-то соленым, жгучим, нет, удушающе-выжигающим. Он горел в самой толще. Горел без остановки. Каждый потревоженный нерв каждой мышцы ревел, и он кричал с ним вместе.       Кинжал — игла, как назвал его хозяин — почти не сходил с его позвоночника. Он ненавидел собственные кости, никогда не думая, что они могли что-то чувствовать. Что он вообще мог столько чувствовать, особенно кожей. Он чувствовал сам воздух, когда острие еще не вонзалось, но было всего на волосок от него. Оно жалилось уже тогда. А каждый надрез, каждая буква в проклятом слове клеймили разум навсегда. Астарион знал, что даже когда шрамы заживут, исчезнут, разгладятся, из его памяти они не денутся никуда. Касадор — боль от одной мысли назвать хозяина по имени меркла по сравнению с физической — не соврал. Этот подарок останется с ним навсегда. На целую, чтоб его, вечность.       Астарион хотел, чтобы хозяин уже расставил все точки, но каждая пронзала только глубже. Он закусывал губы, прокусывая их клыками насквозь, вгрызался в плечи и предплечья, почти разрывая и их тоже, но эта боль казалась пустой, будто ее не существовало в этом мире, и если бы не кровь на языке, казавшаяся теплой и все равно такой не его, он бы решил, что придумал это. Ведь в воздухе пахло его кровью, зельями и слезами.       К концу третьего круга он не дышал, не двигался, не существовал. Зато его агония ревела, разрывала, была живее всех живых.       Когда хозяин высекал последние буквы прямо по центру спины между лопаток, он выгнулся кинжалу навстречу, надеясь, что тот пронзит его насквозь, надеясь, что ему казалось, что то была сталь. Будь это кол, он бы давно уже насадился на него сердцем.       Только у него не было сердца, уязвимого для стали, хотя наконечник и застрял меж позвонков, так и не дав ему проверить этого. Даже приказ не удержал его в одном положении, когда ноги просто отказали. Он не мог шевелиться, да и не хотел тоже. Он просто смотрел в одну точку, лежа распластанным на холодном камне, и мечтал, когда восстановление возьмет свое, и эта боль сойдет на нет хотя бы физически.       Он даже не посмотрел в сторону хозяина, когда тот подошел к камню и вернулся. Ему было плевать. Главное, кинжала больше не было, а стих наконец совершенен.       — Последний штрих, мой мальчик.       Астарион думал, что уже все знал о боли. В воздухе отчетливо послышались нотки золы. Когда хозяин принялся втирать ее в раны, боль ослепила его белым, прожгла жаром каждую клетку, оглушила будто взрывом барабанов, как если бы его сердце стучало в ушах, но его больше не было, оно замолчало раз и навсегда, и мир перестал существовать на мгновение тоже. ***       — Ш, ш, ш, тише, тише, все прошло, закончилось, я держу тебя, — он тонул в тепле и боли, оглушенный почти барабанным боем, пульсирующим прямо под ухом. Первым и главным инстинктом было дернуться, вырваться, сбежать и спрятаться, но он не мог пошевелиться, казалось, он был связан, задушен, и это нескончаемое, обжигающее, дрожащее тепло делало все только хуже, ведь он чувствовал кожей абсолютно все. Он так хотел дышать, но, казалось, просто забыл как. — Я с тобой, Астарион, все давно закончилось, это в прошлом, здесь только ты и я, его с нами нет, ты в безопасности, — безопасности, ха! Только Тав могла сказать что-то настолько глупое, в мире нет безопасности, есть только Касадор, он и боль. Точно. Касадор и Тав. Тав.       Астарион открыл глаза одновременно с первым вдохом и тут же был поглощен ею полностью. Тав прижимала его к груди, оглушая вовсе не панихидным барабанным боем, а собственным сердцебиением, он не горел, а просто был окутан ею, ведь она держала его крепко и так близко к телу, что ее тепло стало его, а ее запах не имел ничего общего ни с золой, ни пеплом, только с чем-то радостным и желанным и все еще непонятным, но уже таким знакомым. И все же боль не отступала... Когда ее рука скользнула по спине в попытке обнять его еще чуть крепче, он выгнулся и вжался в нее почти до треска костей, вышибая из нее весь воздух, лишь бы не чувствовать ее касаний вообще.       — Не трогай меня!       Слова показались чужими. Горло сжималось, саднило, болело, будто он кричал вечность. Астарион снова зажмурился, надеясь, что он все же не кричал наяву. Надеясь, что она не застала и этого тоже. Он не хотел, чтобы она что-то видела, слышала, знала вообще. Кто-либо.       Когда Тав его отпустила, он мог дышать, но уже не хотел, потому что холод снова взял верх. Вся его не-жизнь прошла в холоде. Все самые темные моменты он встречал именно с холодом. Он сам стал холодным, когда весь свет и тепло остались где-то там, за гранью, вне его жизни и вне досягаемости. До недавнего времени. До иллитидских личинок и... Тав.       Он подорвался с места — с нее — и бросился прочь, лишь бы она не увидела еще чего-то, что вовсе не предназначалось для ее глаз.       Лагерь спал, и осознание, что он все же не кричал, подарило небольшое, но облегчение. Никто не стал свидетелем его слабости, это хорошо. Ну, или почти никто.       Еще даже не дойдя до своей палатки, он стянул с себя рубашку, и это тоже подарило малое, но утешение. Холод и сырость Подземья просачивались до костей, снова возвращая его к тому подземелью, но это было лучше, чем нескончаемый зуд от малейшего трения даже ткани. Самым лучшим решением стало бы отправиться на охоту, заполнить пустоту хотя бы кровью, но инстинкты были все еще притуплены не отпустившим до конца кошмаром. Хотя бы один глоток сделал бы все лучше, но он не пойдет к ней. Только не снова. И точно не после всего. Но одна лишь мысль о крови заставила вспомнить ее вкус. Будто он пил ее совсем недавно, какие-то минуты назад, когда ее вкус никогда не держался долго, проще было поймать собственную тень, чем удержать сладость на языке...       Астарион вытер рот и посмотрел на руку. Нет. Нет-нет-нет! Поэтому в воспоминаниях он не узнал свой вкус? Он что? Просто вгрызался в нее?       Он замер. Он даже не посмотрел на нее, ведь она его видела! Она была там, держала его, утешала его, чтоб ее! Дерьмо!       Инстинкты взбрыкнули, крича ему бежать, вот только он никак не мог понять куда. Точно не к ней, но от нее?.. А ведь он не хотел оставаться, знал лучше, но нет, она же попросила его, и именно сегодня! Это должен был быть простой обмен, но она давала слишком много, и долг только копился, ведь оплачивать его она не просила почти никогда.       Тихий шорох ткани вырвал его из мыслей, и он не собирался сдерживать яда, ведь если бы она ничего не давала и не просила, этого дня бы не было вовсе:       — Что, дорогая? Ты видела недостаточно? Недостаточно получила?       Она тяжело вздохнула, и он все еще чувствовал ее взгляд спиной. Въедливый, пронизывающий, вскрывающий не хуже кинжала.       — Как ты?       Он повернулся, не веря собственным ушам, хотя смотреть на нее не хотел вовсе:       — О, знаешь, как и всегда! Лучше всех! А что, у тебя сложилось какое-то другое впечатление?       Тав стояла, сложив руки на груди, закатив глаза на его реплику. Он видел бурые пятна на ее местами порванной рубашке, но бегущей крови не чуял, только резкий запах зелья. Хоть в чем-то она не была полной идиоткой!       — Ты просто очаровательна, когда не знаешь, что сказать!       Она резко дернула рукав вверх, освободила запястье и начала подходить к нему, заставив его пятиться:       — Я жду, когда ты наконец закончишь язвить. Кусай!       — Что? Нет! Ты окончательно сошла с ума? Тебе и правда мало?       — Довольно, — она зашипела, когда ее кровь закричала от адреналина. — Просто пей!       Она сунула запястье прямо ему под нос, он уже схватил ее руку, чтобы отбросить от себя, но... к дьяволу все это! Он научит ее думать о себе.       Клыки утонули в венах полностью, и кровь хлынула в рот под ее шипение. Он ее почти не держал, ждал, когда она попробует вырвать руку, отнять ее, даже представлял, как порвет ее, но Тав вместо этого подошла ближе, ухватилась за его шею другой рукой и только сильнее вжала свое запястье ему в рот, не давая отстраниться. Рот наполнялся быстрее, чем он успевал глотать, и он ненавидел ее в этот момент за то, что она видела его насквозь.       Тав уже не держала его, просто коротко проводила рукой по голове, путала пальцы в волосах, мурлыкая тот самый мотив, который он напевал ей сам, но никак не мог вспомнить. До этого момента. Колыбельная. Точно.       Она едва дернула рукой, и он тут же отпустил ее. Еще ни разу след от его укуса не был настолько безобразным. Он никогда не кусал ее в порыве злости. Он рвал глотки, да, но с Тав все было по-другому.       — Лучше?       Он все еще смотрел на ее запястье, на злые отметины, мог даже при желании пересчитать все свои зубы по отпечаткам, исчезающим в наливающемся, кровоточащем синяке, а она все еще водила по его волосам, когда он боялся даже невесомо притронуться к ней в извинении хотя бы губами, ведь ему и правда стало лучше.       — Все в порядке, Астарион. Я в порядке. Мы в порядке. Посмотри на меня.       — Я и так смотрю, дорогая. И ты совсем не в порядке. Ты в своем уме? О чем ты вообще думала?! Я мог... — он хотел сказать «убить», но Тав понимала и без слов.       — Ты всегда можешь это сделать, сегодня ничем не отличается от любого другого дня. Я знаю риски с самого начала, Астарион. Они меня не пугают. Ты меня не пугаешь. Точно не таким.       Жалким, хотел бы он сказать, но промолчал, ведь это была самая глупая, упрямая женщина.       — А должен! — потому что все это пугало его. С самого первого дня его не-жизни. Голод, эта нескончаемая жажда крови, не знающая конца, не знающая насыщения, вечная выедающая внутренности жадность до всего — до крови, до жизни, до тепла, до чего угодно, чего не было у него самого.       — Ты правда хочешь, чтобы я боялась тебя? — она почти любовно убрала прядь с его лба, все еще гладя по волосам, и по одному лишь теплому взгляду красных глаз он понял, что в этот раз она его бы услышала. Может, послушалась тоже.       — Было бы неплохо для разнообразия, знаешь ли, — она лишь позабавленно хмыкнула.       — Когда такой день наступит, ты узнаешь об этом первым, но не сегодня. Все еще болят? — ее взгляд метнулся ему за спину, и он был ошарашен ее прямотой.       — Да... Нет... Сложно объяснить.       Было сложно даже произнести это вслух, но какой смысл врать, когда она все равно видела его насквозь. Когда видела его самые темные моменты и все равно продолжала смотреть на него. Продолжала давать ему все, чего он хотел с такой жадностью.       — Ложись.       — Что? — он отшатнулся от нее. — Серьезно? Ты правда думаешь, что именно этого мне не хватает сейчас? — он запнулся на полуслове. Инстинкты и опыт кричали ему заткнуться, придерживаться плана, а не рушить его, сыграть, перетерпеть, забыть, но такого бездушия от нее он не ждал. Одно слово жглось не хуже пощечины. Он сделал нервный, но глубокий вдох. — Нет, конечно, это определенно отвлечет меня достаточно, и если подумать...       — Астарион, доверься мне, просто ложись, — ее рука соскользнула на грудь и едва надавила.       Она видела самые темные моменты, видела его уязвимости и теперь решила воспользоваться этим. Воспользоваться им. Она даже ничего не скрывала, ее рука намекала весьма однозначно. Что ж, опыт редко врал ему. Астарион с самого начала знал, что верить ей было бы ошибкой. Что все в этом мире крутилось вокруг простого обмена, даже отношения. Особенно они. Этот танец он знал как никто другой, пусть и исполнять его сегодня не хотел вообще. Но его никто никогда не спрашивал, так что...       Астарион сглотнул, наконец усевшись на свою лежанку и откинувшись на локти, и посмотрел на нее, уверенный, что впервые увидит ее именно такой, какой она была на самом деле — такой же, как и все.       — Ну иди сюда, дорогая, — он призывно улыбнулся, протянув ей руку в жесте, который был отработан до изгибов пальцев, он даже полулежал так, чтобы каждая мышца на руках, плечах, груди и прессе — всем, на что все так любили смотреть, что так хотели трогать — выделялась в самом выгодном свете, но Тав почему-то только хмыкнула и снова закатила глаза.       — Не так, на живот, — Астарион снова сглотнул. Она слишком часто вторила Касадору. Они были похожи так многим, что это дезориентировало. Даже ее глаза были почти такого же цвета, вот только в остальном они абсолютно разные. Как черное против белого. Но он все равно чувствовал себя не больше, чем пешкой. — Но если тебе не понравится, я тут же закончу.       — Закончишь что? — голос звучал приторно даже для собственных ушей, и про «понравится» он не спрашивал вовсе. Ему не могло это понравиться. Точно не сейчас. И точно больше не с ней.       Тав расстегивала пуговицы на рубашке. Значит, он не ошибся. Но это не удивило. В отличие от того, что было скрыто под рубашкой, которую она уже спустила с плеч. Астарион замер. Она имела полное право просить его о чем угодно. Он насчитал больше пяти укусов. Пусть они уже не кровоточили, отметины говорили сами за себя.       — Сложно объяснить, — она сверкнула собственной ухмылкой, снова бросив в него его же словами, но спрятав за ними определенно что-то другое. — Эта ткань тоже слишком грубая для тебя сейчас? — Тав поддела лямку своего лифа. Он снова уперся в нее неверящим взглядом. Это был совсем не флирт. Она смотрела на него с полной серьезностью. Даже кровь ее была лишь немного взволнована, но не больше, ни намека на желание, сердце билось почти ровно, скорее замедляя бег, чем ускоряя. Она что, и правда спрашивала его про ткань?.. И как только... Но ему даже не пришлось озвучивать свой вопрос, ведь она снова читала его мысли: — Ты почти никогда не снимаешь рубашку, а сегодня постоянно передергивал плечами и большую часть вечера провел без нее. Это же все из-за меня, верно? Из-за той твари, что рассекла мне спину?       — Не совсем понимаю, о чем ты, дорогая...       Тав снова вздохнула и устало потерла глаза.       — Ты замер тогда, Астарион, не делал ничего, только смотрел на мои раны и кривился, то и дело передергивая плечами. Да ты даже не попросил слизать мою кровь! — он будто услышал разочарование в ее голосе, но это же не могло быть оно?.. — Твое молчание, нервозность, раздражение, желание контролировать меня... я догадалась, но слишком поздно. Поэтому пришла к тебе первой, а дальше ты и сам все знаешь. Так что? — она снова поддернула лямку.       — Что ты задумала, дорогая? Потому что мне начинает казаться, что думаем мы об абсолютно разных вещах.       Как бы она ни пыталась приучить его спрашивать, давалось ему это с трудом. Каждый вопрос казался слишком личным, открывающим собственных уязвимостей больше, чем он узнавал об ее. Но именно сейчас она отвела глаза, недовольно скривив губы.       — Я забыла это слово. — Ха! Вот в чем дело? Четыре буквы, как можно их забыть?! Но Тав откашлялась и продолжила: — Я собираюсь трогать тебя, гладить, убрать напряжение с твоих шеи и плеч, и не только, если ты позволишь. У тебя же есть масло?       Вопрос повис между ними. Она что, собиралась сделать ему... массаж?!       Астарион покрутил эту мысль в голове раз, другой и рассмеялся.       Боги, за что он встретил эту женщину? Она была хуже городских сумасшедших порой!       — Или больше не собираюсь, — она закатила глаза, начав быстро застегивать рубашку, шепча какие-то непонятные ему слова себе под нос.       — Постой! — он снова сел, взяв ее за руки. — Подожди, — он легко расстегнул пару пуговиц, с которыми она успела справиться, и притянул ее ближе, держа ее уже за бедра, пока она стояла между его ног. — Я не над тобой смеялся, правда. Массаж? Это ты имела в виду, да? — она, поджав губы, кивнула. Тав всегда стыдилась спрашивать о таких простых, но незнакомых ей вещах, и как они смеялись над ней с Шэдоухарт в первые дни, сделало только хуже. Боги, ей было проще голодать, чем спрашивать даже о продуктах! Как и сейчас... Она снова боялась показаться глупой, хотя говорила на общем языке так бегло порой, что он с трудом улавливал акцент в ее голосе. — Спасибо, правда, — он поцеловал ее в живот, и ее руки тут же оказались в его волосах, — но я не уверен, что это хорошая идея... — теперь настала его очередь прятать от нее взгляд, и он просто уткнулся в нее, пока она все еще играла с его волосами.       — Я не сделаю тебе больно, — даже сами слова отдались именно ею. Он знал, что ему кажется, что это просто игра его воображения, призрачные воспоминания о боли из прошлого, и все же...       — И все же ты будешь видеть их, трогать, я... это же уродство, Тав. То, что он сделал...       — Посмотри на меня, — она коснулась его подбородка, но не заставляла поднимать голову, — посмотри на мои шрамы, — а он все равно повиновался. Он знал каждую грубую, лиловую линию на ее лице. Это не были шрамы с битвы. Они выведены специально крепкой и жестокой рукой. По паре отметин над глазами, исполосованные губы, подбородок, и дальше вниз по шее, пока следы не терялись за десятком глаз татуировки бехолдера. — Я уродлива для тебя?       Астарион скривился. Тав ничем не отличалась от большинства дроу, которые славились своей красотой даже на поверхности, но...       — Нет, ты загляденье, но твои шрамы... — Он не хотел ее обижать, но и врать тоже. Шрамы никого не могли украсить.       Тав легко касалась его щеки, почти невесомо, и это казалось почти нормальным. Она любила так делать, и он позволял ей это с каждым днем все чаще. Ее тепло окутывало. Само Подземье не было уже таким темным и холодным. Оно становилось терпимым.       — Для меня это просто следы на коже, отголоски моего прошлого. Они со мной большую часть моей жизни... Я не вспомню даже, может, лет сто пятьдесят? Может, чуть больше... — его глаза расширились от удивления. Он понятия не имел, сколько ей, хоть и гадал иногда, но точно не думал, что многим больше сотни.       — А тебе?..       — Думаю, мы почти ровесники? Плюс-минус десяток лет? Я перестала считать после двухсот пятидесяти, но это было не так давно, — ее руки спустились к шее, она осторожно прошлась костяшками вверх и вниз, к плечам и обратно, и когда он удовлетворенно вздохнул, снова уткнувшись ей в живот, еще крепче ухватившись за бедра, больше не останавливалась. — Я не считаю, что шрамы тебя как-то портят. Ты все еще невероятно красив, — ее пальцы скользнули ниже, к спине, и сильно сжали сведенные мышцы. — Я бы даже сказала, что слишком. Ни одному эльфу не позволено быть красивее дроу, — Астарион хохотнул. Тав во многом была как и большинство дроу. Хорошо, что не во всем. — Если бы не темная зола, они бы перестали болеть уже давно, знаешь...       Он застыл в ее руках, и она тут же остановилась.       — Откуда ты знаешь? Про золу?       — Я сама использовала ее. Только так можно оставить шрамы навсегда, если не прибегать к проклятым предметам. И именно она продолжает жечься с годами. Понятия не имею, откуда он ее достал, но он точно знал, что делал.       — Так эти шрамы, ты что, сделала их...       — Сама? Да, — Тав говорила об этом так просто, будто это ничего не значило. Будто ее тело ничего не значило. И впервые она действительно пугала его, как и то, что видела его: — Так было нужно, да и выбора особо-то не было, на самом деле, — она немного вздрогнула в его руках, но он очень сомневался, что его рваный выдох был тому причиной. — Ну что, — она снова сжала плечи, и тепло начало расползаться по измученным, уставшим мышцам, — все еще не доверяешь мне?       Астарион вздохнул, снова напрягшись. Конечно он не доверял ей. И в то же время...       Он потянул ее рубашку вниз, пока полностью не снял ее. И Тав была права, любая ткань казалась слишком жесткой, слишком колючей, кусачей, и если бы не кружево и вышитые вставки на ее лифе, это не было бы проблемой, но он не был готов чувствовать ничего, кроме ее кожи. Застежка поддалась сразу. Он кивнул в сторону своей сумки, точно зная, что она поймет его без слов.       Когда он лег на живот, ему казалось, что он задохнется. Мышцы зашлись в почти неконтролируемых судорожных подергиваниях, пока он прятал лицо между поднятых над головой рук, то и дело сжимая и разжимая кулаки. Тав не спешила. Он слышал, как она ходит по палатке, как с тихим «игнис» разжигает свечи, как шуршит в его сумке, как позвякивает стекло разных флаконов. Она открыла и закрыла несколько, явно принюхавшись, пока не нашла что искала.       Когда Тав подошла к нему, он так и не открыл глаза, а просто продолжал лежать абсолютно неподвижно, если не считать того, что контролировать он просто не мог. Она села сперва рядом, обхватив ладонью его кулак так осторожно, что он посмотрел на нее от удивления, а не от неожиданности.       — Лучше опусти их, иначе плечи слишком напряжены, — она едва потянула руку, и он послушался. — Вот так.       Тав переступила через него и опустилась ему на поясницу, и даже это показалось слишком по первости, но, видимо, в какой-то момент брождения по его палатке свои штаны она стянула тоже, потому что такие теплые бедра плотно обхватили бока, отчего хотелось жмуриться, но уже по совсем другой причине — довериться ей полностью было все еще немыслимо, но он так долго пробыл в темноте и холоде, что впервые действительно хотелось поддаться. Чтобы отвлечься, занять себя хоть чем-то, делать хоть что-то самому, он просто то и дело начал касаться ее ног, пока тепло просачивалось через ее мягкую, гладкую, теплую кожу в его. Он слышал, как она откупорила склянку, видел в отражении теней на стенах палатки, как растирает масло меж ладоней, и первое касание не стало для него сюрпризом, хоть и поразило мягкостью и осторожностью. Она начала вовсе не с шеи или плеч, а именно с поясницы. Она читала его даже так. Пальцы, ладони, костяшки растирали тепло вверх и к бокам прямо от ее центра и ног, но так ни разу и не коснувшись ни единой отметины. Когда она приподнялась, и большие пальцы с нажимом пошли прямо от пояса его штанов выше вдоль позвоночника, боль пошла вслед за ними, будто она собирала ее по каплям, чтобы прогнать окончательно. Он выдохнул одновременно тяжело и с облегчением, и когда Тав снова устроилась на пояснице, он чувствовал только исходящий от нее жар, ведь она нагревалась сильнее с каждой минутой.       Он снова смотрел, как в мягком рыжем свете от свечей танцует ее тень, даже видел собственную, и это было несправедливо. Почему личинка вернула ему именно ее, но не отражение? Астарион и так почти все двести лет ощущал себя лишь тенью, но наблюдая за ними двумя, хотя бы одиночество не ощущалось столь же остро.       Тав на этот раз не стала растирать масло по ладоням, а просто пролила несколько капель на плечи и спину, но все так же мимо шрамов. Он вздрогнул от ощущения, и тут же жадно схватил воздух ртом, когда руки уверенно сжали забитые мышцы. Этого всего было одновременно и слишком много, и слишком мало. Он хотел сказать ей перестать, потому что не хотел, чтобы она заканчивала вовсе. Тав наклонялась все ниже, разгоняя тепло вверх по шее, почти доставая до волос, и в какой-то момент ее грудь легла ему на спину, и он был рад, что чувствовал лишь ее кожу. Ее сердце билось так уверенно и сильно, что отдавалось в его собственной груди, и глядя на их отражения в тенях, он чувствовал себя почти живым.       Ее пальцы заскользили по бокам, вдоль ребер и мимо шрамов, и вся боль бежала от нее почти в ужасе, прячась в отметинах у позвоночника, но она все еще только кружила, как кружат хищные птицы над добычей, ожидая лучшего момента, чтобы упасть с неба и схватить жертву. Кожу пекло, ее кровь в нем будто отзывалась на нее, стремилась к ней обратно, к ее живому теплу, и он закусывал губу, пытаясь не издать ни звука, но Тав сама нарушила тишину:       — Мне остановиться?       — Нет, — хотя хотел сказать «да». Он знал, что будет дальше, и боялся этого больше всего, но если она не чувствовала отвращения и страха, то он просто будет ее тенью.       Он решил, что она соврала ему. Что не знала дьявольского. Потому что первое же прикосновение угодило в самую первую вырезанную руну, и Тав не совершила ни единой ошибки, читая хоровод символов кончиками пальцев. Он не понимал, чья кожа горела больше, его или ее, но с каждой обведенной руной, буквой, словом — неважно — он забывал про холод стали, потому что ее тепло заменяло собой все. Когда ладони сменили пальцы, он плавился под ней и больше не закусывал губу, не пытался ни дышать, ни двигаться, ни существовать, а подставлял самые кричащие о ее внимании места.       — Можно?       — Да.       Он снова смотрел за ее тенью. Тав выписала второй круг маслом, и капли поползли в разные стороны, щекоча кожу так же, как и его пролитая кровь когда-то, но в этот раз боли не было. Она скользила по нему пальцами, ладонями, грудью, загоняя все былое напряжение к одной точке, той самой, прямо между лопаток, но все еще не касалась ее. Он бы и выгнулся ей навстречу, но тепло давно достигло костей, и шевелиться он не хотел вовсе. Казалось, мышцы расслабились настолько, что просто забыли, как сокращаться, как двигаться, как двигать им, но то был совсем не паралич, как когда-то, а сладкая истома. Ее волосы щекотали кожу, заставляя его мелко вздрагивать, но тоже лениво.       Тав снова мурлыкала под нос колыбельную, и ее голос, ее тембр казался одновременно знакомым и нет. Он не помнил, когда в последний раз видел матерей, откуда он мог бы подцепить этот надоедливый мотив, но даже слова будто крутились на языке, хотя вспомнить их он так и не мог.       Когда Тав снова застыла на нем, он уже знал, о чем она хотела его спросить. С трудом поднявшись на локти, он только расправил плечи шире, разводя лопатки. Он готов был сдать ей свой последний оплот, не мог дождаться момента, когда она прогонит всю боль окончательно. Он ждал, и ждал, и ждал ее прикосновения, всегда легкого по первости, но когда она наклонилась и поцеловала последнюю букву, последнюю точку, вместо того, чтобы выгнуться ей навстречу, как когда-то выгибался навстречу кинжалу, он попросту рухнул с протяжным, жалобным стоном.       Ее больше не было. Его агония, которая когда-то ревела, разрывала, была живее всех живых, умерла. Или хотя бы затихла и спряталась, испугавшись одной какой-то упрямой, сумасшедшей женщины. Он снова мог дышать.       Тав все еще скользила, гладила и ласкала все, до чего могла добраться кончиками пальцев, гладью ладоней и нежностью губ. Все так же неторопливо, все так же разгоняя тепло.       И впервые у него было хоть одно воспоминание, окунуться в которое в трансе казалось благословением, а не проклятием. ***       Он проснулся раньше ее.       Тав все еще лежала на его спине, мелко подрагивая от холода, когда сама отдала ему все свое тепло.       Он едва приподнялся, и она просто соскользнула с него окончательно. Астарион потянулся за пледом, накрывая их почти с головой, и прижал ее к себе ближе. Казалось, она была даже холоднее его самого.       Прежде чем снова упасть в транс, он невесомо коснулся губами почти каждого шрама на ее лице, ведь больше уродливыми он их не видел. Тав поморщилась и просто спряталась в изгибе его шеи, что-то фыркнув, и он спрятал улыбку в ее волосах, притянув ее к себе так близко, как только мог.       Когда он проснулся снова, ее уже не было. Плед все еще хранил ее тепло и запах, но этого казалось слишком мало. Эта мысль пугала. Ведь если ему чего-то не хватало, то следом всегда просыпались самые темные стороны его существа — голод и жадность.