Глава 34. Жюд и Элиора.

      В расписании Беллы сегодня не стояло первого урока, поэтому она позволила себе подольше понежиться в кровати. Под нескончаемые песни Чикко она оделась, нанесла макияж и отправилась на второй урок: Защиту от тёмных искусств.       Она вошла почти под звонок: класс был уже полон. Парт не оказалось — вдоль стен рядами стояли скамьи. Это означало, что будет практика, и Белла едва заметно улыбнулась: именно такие занятия она любила больше всего.       Она устроилась рядом с Гринграсс, которая, раскинувшись на скамье, держалась за голову и смотрела в потолок с видом глубочайшей трагедии.       — Ты заболела? — поинтересовалась Белла, сдвинув Аду, чтобы поставить сумку.       — Не трогайте меня. Я официально заявляю, что у меня депрессия, — простонала та.       — Она устала от обязанностей старосты, — прошептала Маргарет, наклоняясь к Белле.       — Я не просто устала! — драматично воскликнула Гринграсс, вскинув руки. — Из меня выжали все соки, выдавили, как лимон! Все, абсолютно все, считают, что я ходячий справочник! Что я обязана помнить расписание каждого студента, знать, где каждый преподаватель, договариваться о пересдачах, потому что, видите ли, у них язык отсох! — она с шумом вздохнула и прикрыла лицо ладонями. — Но хуже всех эти... эти крошечные первокурсники! Эти мелкие визгливые монстры всё время бегают за мной, теряются, цепляются за юбку, как птенцы! Их надо за ручку водить на уроки, за ними нужен глаз да глаз! На моём значке написано «староста», а не «няня»! — Ада всплеснула руками. — Я скучаю по Авроре… — жалобно добавила она, едва не захныкав.       — Не только ты… — протянул Майкл.       Прозвенел звонок, и в класс вошла профессор Вилкост.       — Господа, урок начался, — произнесла она. — Мисс Гринграсс, займите, пожалуйста, вертикальное положение. Лёжа неудобно колдовать.       Ада, не переставая страдать, нехотя села ровно и попыталась сделать вид, что слушает.       — Думаю, даже самые невнимательные из вас уже догадались, что сегодня у нас практика, — объявила профессор Вилкост. Класс встретил её слова одобрительным гулом и аплодисментами. — Но не спешите радоваться, — добавила она с привычной иронией в голосе. — Мы продолжим изучение невербальной магии.       Как по сигналу, воодушевление студентов мгновенно улетучилось. По классу прокатился дружный стон недовольства.       Шестой курс начался с повышенных требований, и самым серьёзным испытанием стала именно невербальная магия. Казалось, что сами палочки упрямо не желали повиноваться без слов. Единственным, кому она подчинилась с первого раза, был Реддл. Хотя, по правде говоря, он овладел ею ещё в прошлом году: как-то на одном из их внеклассных занятий по тёмным искусствам он обмолвился об этом.       Том даже пытался обучать остальных — Беллу, парней — но и с его помощью прогресс шёл медленно. Беллу особенно раздражало то, что невербальные заклинания уступали по силе обычным: они выходили слабыми, неуверенными, будто робкими.       — Сегодня начнём с простого, — продолжила Вилкост. — Попрактикуем Энгоргио. В корзине у стола лежат пасхальные яйца. Возьмите любое и попробуйте увеличить. Без слов.       Студенты один за другим поднялись со скамей. Белла не стала мешкать, первой подошла к корзине и, не раздумывая, выбрала яйцо, полностью окрашенное в чёрный цвет. Остальные тоже разобрали себе по экземпляру и рассредоточились по классу. Каждый нацелил палочку, стараясь безмолвно заставить яйцо увеличиться. В комнате воцарилась напряжённая тишина, которую изредка нарушали лишь короткие всполохи неудачных заклятий.       — Многие совершают одну и ту же ошибку: проговаривают заклинание про себя, — произнесла Вилкост, проходя мимо учеников и внимательно наблюдая за их попытками. — Но так оно не сработает. Секрет в другом: сосредоточьтесь на результате. Представьте его чётко, до мельчайших деталей. Почувствуйте, как магия наполняет палочку. И только тогда движение.       Она остановилась рядом с Валери и склонилась, чтобы внимательнее рассмотреть её яйцо. Оно увеличилось совсем чуть-чуть, но результат был.       — Мисс Марсо, вы большая молодец! Отличное начало. В Шармбатоне вас уже учили невербальной магии?       — Мы начали изучать её только на шестом курсе, как и у вас в Хогвартсе, мадам… мэм, — исправилась Валери. — Но мне с ней проще справляться. Моя палочка сделана из saule…       — Из ивы, — негромко подсказал стоявший рядом Эван.       — Точно, ива. Это дерево, насколько я знаю, особенно отзывчиво к невербальной магии, — закончила она.       — Ах, ива, — с лёгкой ностальгией в голосе произнесла Вилкост. — Прекрасная древесина, редкая. У моего отца была палочка из ивы — верная, гибкая, послушная. Что ж, продолжайте, мисс Марсо, вы на правильном пути, — она одобрительно похлопала Валери по плечу и двинулась дальше.       Белла пыталась следовать наставлениям Вилкост. Она сосредоточилась, стараясь представить, как яйцо в её руке растёт, увеличивается, становится больше, тяжелее… Взмах палочки — и ничего. Ни единой искры, ни малейшего отклика. Она стиснула зубы, подавляя раздражение. Попробовала ещё раз. И ещё. Бесполезно.       Со злым выдохом Беллатриса сжала яйцо в ладони и резко метнула его в сторону.       — Ай!       Она обернулась и увидела Лестрейнджа, потирающего лоб. В другой руке он держал её чёрное пасхальное яйцо.       — Вообще-то больно, — недовольно пробормотал он.       — Сходи в Больничное крыло, — огрызнулась Белла, подойдя ближе и выхватывая яйцо из его рук. — Тебе, в целом, голову не мешало бы проверить. Может, наконец, заработает.       Она уже собиралась вернуться на своё место, но злость клокотала внутри, не отпуская. Белла резко развернулась, взглянув на него исподлобья:       — Или можешь написать своей драгоценной Варгас. Уверена, она даже из Шармбатона примчится утешать бедного мальчика с синяком на лбу.       На лице Рудольфуса мелькнуло замешательство. Он не ожидал, что Белла в курсе. Пару секунд он смотрел на неё, будто не веря, потом нахмурился:       — Откуда ты… — начал он, но тут же сообразил. — А-а-а. Валери рассказала.       — Угадал, — холодно протянула Белла. — И, поверь, твоя испаночка оказалась щедрой на детали. Валери, похоже, решила пощадить мои уши и ограничилась кратким содержанием.       — А тебе так хочется услышать полную версию? — усмехнулся он, вскинув бровь.       — Кобель, — процедила Белла сквозь зубы.       — Простите? — Рудольфус резко вскинул голову. В голосе исчезла насмешка, осталась только задетая гордость. — Это я кобель?       — А кто же ещё? — гнев Беллы вибрировал в каждом слове. — Ты из себя страдальца строил, весь такой несчастный, отвергнутый, с глазами щенка! А сам кувыркался всё лето с этой испанской потаскухой!       — Беллс, дорогая моя, с каких это пор ты решила, что вправе судить мою личную жизнь? — резко бросил он. — Ты ведь сама меня отшила. Или ты правда рассчитывала, что я буду до конца дней носить в груди твоё «нет» и молиться на тебя, пока ты царственно отворачиваешься?       — Помолиться тебе сейчас действительно стоит! — выкрикнула Белла.       Пальцы мёртвой хваткой сжали палочку. Костяшки побелели, суставы будто заскрипели от напряжения. В голове один за другим вспыхивали образы того, что она могла бы сделать с Рудольфусом. Дыхание стало рваным, грудная клетка ходила вверх-вниз, и в эту секунду магия вырвалась сама собой, словно прорвав плотину. Из палочки сорвался сгусток энергии. Вспышка полоснула по комнате, оставив за собой шлейф искр, и, взревев, устремилась прямо в Лестрейнджа.       Всё произошло за долю секунды, но Белла ощутила её, как вечность.       — Протего! — рявкнул Лестрейндж, и только молниеносная реакция спасла его от удара. Щит сработал, но импульс оказался слишком мощным.       Заклятие отлетело и врезалось в стену. Камень разлетелся во все стороны, обдав всех облаком пыли и мелких обломков. Грохот сотряс класс, чей-то сдавленный крик прорезал воздух. Ещё секунду осыпь камня барабанила по полу, и только потом воцарилась оглушающая тишина, нарушаемая гулким эхом из зияющего проёма, ведущего в пустой коридор.       Когда пыль понемногу осела, Белла огляделась, стараясь отдышаться. К удивлению, никто не пострадал. Все были целы, хотя и выглядели так, будто их выдернули из самого центра бури.       Вилкост молча шагала вдоль разрушенной стены, осторожно переступая через обломки. На её лице застыло выражение ледяного спокойствия, которое в случае этой преподавательницы обычно означало, что гроза только начинается.       Остальные ученики стояли, не двигаясь, поглядывая то на Беллу, то на Рудольфуса с выражением плохо скрываемого ужаса.       — Невербальная Бомбарда... ещё и такой силы, — наконец произнесла Вилкост, остановившись в центре класса. Её голос был сух, но в нём проскальзывало странное одобрение. — Поразительно. Десять очков Слизерину, мисс Блэк.       Белла растерянно моргнула. Она не ожидала похвалы, тем более сейчас.       — И минус пятьдесят с обоих, — добавила преподавательница, резко тыкнув пальцем в Беллу и Рудольфуса, — за то, что разрушили мой класс.       Беллатриса уже чувствовала на себе обжигающий, почти физически ощутимый взгляд Реддла. Он не сказал ни слова, но и не требовалось — его молчание было хуже любого крика. Она прекрасно знала: разнос будет. Долгий, методичный и беспощадный.       — Учитывая, что в моём классе больше нет стены, а вокруг руины, — сдержанно произнесла Вилкост, скрестив руки на груди, — урок окончен. Все свободны.       Студенты не заставили себя упрашивать — кто трусцой, кто полуползком, начали покидать класс.       — Мистер Реддл. Мисс Гринграсс, — продолжила Вилкост с каменным лицом. — Берите под руки мистера Лестрейнджа и мисс Блэк. Мы направляемся в гости к вашему декану.       — Вы не могли устроить свои сердечные разборки через две недели, когда вернётся Аврора? — обречённо простонала Гринграсс, проходя мимо Беллы и Рудольфуса и попутно отряхивая мантию от пыли.       А Белла... Белла расправила плечи, гордо вскинула голову и, не удостоив Рудольфуса даже взглядом, прошествовала мимо. Каждый её шаг отдавался звоном в ушах. Она чувствовала, как на ней горят взгляды, но не остановилась. Она хотела показать всем, что не сожалеет о содеянном, что не раскаивается.       Хотя... глубоко внутри, где-то совсем глубоко, она всё же благодарила судьбу, магию и кого угодно за то, что её заклятие не попало в Рудольфуса.

***

Шато дю Сэрмон, окрестности Авиньона, Франция.       На выходных студентам Шармбатона разрешалось покидать территорию школы и ездить в близлежащие города. В прошлую субботу Аврора вместе с новыми одноклассниками отправилась в Тулузу: они бродили по старинным улочкам, пробовали сладости, смеялись и грелись под ласковым южным солнцем. А эти выходные она решила провести совсем иначе — тихо и по-семейному, рядом с бабушкой.       После смерти дедушки и тёти Лукреции бабушка надолго замкнулась в себе. По-настоящему ожить она смогла лишь с рождением внуков. Аврора прекрасно помнила, как в детстве бабушка жила вместе с ними на Гриммо и с головой была погружена в воспитание внуков, к великому раздражению их матери, которая никогда не скрывала недовольства столь активным вмешательством.       Со временем, к счастью для мамы, бабушка решила вернуться в родную Францию и поселилась в старинном шато Розье в сердце Прованса. Последний раз Аврора была здесь ещё совсем ребёнком и почти не помнила ни стен, ни комнат, лишь разрозненные образы, как из туманного сна. Теперь же она с особым воодушевлением бродила по дому, всматриваясь в каждую деталь. Всё здесь казалось удивительно знакомым и новым одновременно. Шато не было таким огромным, как поместье Розье под Парижем, но именно это и подкупало: здесь чувствовался уют и особое, домашнее тепло.       Стены из светлого камня отражали мягкий весенний свет, наполняя комнаты простором и свежестью. Интерьер выдержан в нежной гамме: кремовые, пыльно-розовые, голубые оттенки перекликались между собой в тканях, мебели и коврах. Изящные кресла и диваны, резные столики, фарфоровые лампы и лёгкие занавеси, колыхающиеся от сквозняка, создавали ощущение лёгкости. В вазах стояли букеты полевых цветов, а в воздухе витал тонкий аромат лаванды из бабушкиной оранжереи. Где-то за окном стрекотали цикады, доносилось далёкое блеяние овец, и всё это складывалось в удивительно гармоничную картину покоя.       Сейчас Аврора неспешно исследовала гостиную. Она ходила вдоль стен, останавливаясь то у фотографий, то у картин, внимательно разглядывая каждую. На одном из снимков бабушка позировала ещё школьницей в голубой шармбатонской форме, с высоко поднятым подбородком и лёгкой, уверенной улыбкой. На другой — уже повзрослевшая, в день свадьбы, в роскошном платье цвета шампанского, стоящая под руку с дедушкой, таким молодым и красивым. На следующем снимке она держала на руках младенца — новорожденного папу, а самые новые фотографии запечатлели её уже с внуками.       Больше всего внимание Авроры привлекли портреты. Во многих чистокровных семьях Европы существовала традиция заказывать волшебный портрет к совершеннолетию. Такие были и у неё с Беллатрисой. Хотя свой собственный Аврора не особенно любила: мать настояла на строгом образе, лишённом живости.       Перед портретом бабушки Аврора остановилась дольше всего. Та была ослепительно красива: длинные, идеально прямые светлые волосы, ясные голубые глаза, изящные черты лица, безупречный нос, чёткий изгиб губ, тонкие брови. В её облике было что-то почти неземное, величественное, и в то же время тёплое. Аврора невольно улыбнулась: в этих чертах легко угадывалась Нарцисса, словно отражение в зеркале, только перенесённое на поколение раньше.       Она прошла чуть дальше и остановилась перед другим портретом, висевшим над роялем. На нём была изображена женщина, столь же красивая, как бабушка. Только волосы у неё были густые, цвета смолы, глаза — зелёные, с холодным, пронизывающим взглядом, а кожа — фарфорово-бледная. В остальном та же благородная осанка, та же сдержанная грация и та же внутренняя сила, читающаяся даже в мазках.       Под портретом висела лаконичная табличка: Винда Марго Амелин Розье. 1909–1945.       — Моя младшая сестра, Винда, — раздался за спиной Авроры спокойный голос бабушки. Она вошла в гостиную и остановилась рядом, её взгляд был прикован к портрету. — В отличие от нас с братом, она унаследовала внешность матери.       — Она была очень красивой, — заметила Аврора.       — Не только красивой… ещё и невероятно одарённой, — с лёгкой улыбкой отозвалась Мелания. — Магия покорялась ей так легко, будто была частью самой Винды. Она рано научилась колдовать без палочки, обгоняла сверстников во всём. В Шармбатоне её называли вундеркиндом, и не зря: школа гордилась ею. Но, как это часто бывает с великими женщинами, её погубил мужчина, — добавила Мелания с горькой усмешкой, в которой звучало больше боли, чем иронии.       Аврора знала о младшей сестре бабушки не так уж много. В семье её имя почти не звучало. Бóльшую часть сведений Аврора получила не из уст родных, а с уроков Истории магии. Там Винда Розье фигурировала как одна из самых преданных и фанатичных сподвижниц Грин-де-Вальда.       Хрупкая на вид, с утончёнными манерами настоящей аристократки, она обладала пугающей силой. Винда не просто шла за Грин-де-Вальдом — она вела за собой его армию, командовала, пытала, убивала. Её имя произносили шёпотом, мракоборцы боялись столкновения с ней: лицом к лицу она была почти непобедима.       Даже после падения Грин-де-Вальда Винда не сложила оружия. Она продолжала воевать, скрываться, собирать вокруг себя остатки его армии. Когда её наконец нашли, предложили сделку — амнистию в обмен на имена остальных последователей. Но Винда выбрала смерть: с холодным достоинством перерезала себе горло на глазах у десятков мракоборцев, пришедших за ней.       — А ты… ты знала, что она была его последовательницей? — тихо спросила Аврора, не отрывая взгляда от бабушки.       — Знали все, — спокойно ответила Мелания. — Я, мой брат, вся семья.       — И никто не попытался её остановить?       — Понимаешь, Рори, Винда не была чудовищем, каким её рисуют в учебниках. Она была невероятной: красивая, благородная, одарённая волшебница с невообразимым потенциалом. Ею восхищались все. В том числе и он.       — Грин-де-Вальд? Они были... близки?       — Это самый популярный миф, — с лёгкой усмешкой проговорила бабушка, но в её голосе слышалась грусть. — Нет, она не любила его. Не как мужчину. Он был харизматичен, безусловно. Умел говорить, умел очаровывать, убеждать, влюблять в свои идеи. Именно поэтому у него и была столь огромная армия. Именно поэтому к нему тянулись такие, как Винда. В те годы его идеи разделяли почти все аристократические семьи Европы. Но не у всех хватало решимости — или глупости — пойти за ним до конца. А она пошла. Стала его правой рукой. Он научил её убивать — и она убивала, веря, что делает это ради общего блага.       — А ты тоже верила в это?       — В самом начале, да, — честно призналась бабушка. — Тогда казалось, что они защищают магию, оберегают наше наследие, нашу кровь, наше будущее. Мы не видели в этом зла. Но всё быстро исказилось. Превратилось в бойню. В бессмысленную резню. Они начали истреблять всех, кто с ними не соглашался — не только магглов или полукровок, но и таких, как мы. Чистокровных. Власть, кровь, фанатизм… всё это затуманило им разум. Поглотило. Они забыли, за что боролись. И ради кого. Они потеряли себя…       Она на миг умолкла, будто возвращаясь в воспоминания.       — Я пыталась её остановить. Переубедить. Но… не смогла.       — Ты винишь себя? — спросила Аврора.       — Нет, — покачала головой бабушка. — Винда сделала свой выбор. Она не была наивной девочкой, прекрасно понимала, к чему всё идёт, и всё равно шла до конца. Я не чувствую вины за её смерть, но я скорблю по ней. Сестра, которую я знала, была удивительной, блистательной, по-настоящему великой. Но мир запомнил её иначе — как любовницу Грин-де-Вальда, что утопила Европу в крови.       — Госпожа, завтрак готов, — сказала появившаяся эльфийка.       — Да, Клокетт, — не отрывая взгляда от портрета сестры сказала бабушка. — Спасибо, мы идём.       Аврора с бабушкой вышли на залитую утренним солнцем террасу. Стол был застелен белоснежной скатертью. На нём красовалось буквально всё, что душа пожелает — бабушка, как всегда, не собиралась оставлять внучку голодной.       — Ну надо же, овсянка! В твоём доме! Бабуля, это точно ты? — с прищуром поддразнила Аврора, прекрасно зная, что бабушка терпеть не могла овсянку и всегда называла её «едой для скучных англичан».       — Ради тебя, моя жемчужинка, я готова на всё. Не могу же я позволить тебе остаться без завтрака, — улыбнулась Мелания с видом мученицы.       Они устроились за столом, и Аврора тут же набросилась на еду. Трансгрессировав из Шармбатона ранним утром, она не успела позавтракать, поэтому овсянка исчезла с тарелки за считанные минуты. Но бабушка, разумеется, не остановилась на этом: вскоре рядом появились тёплые, хрустящие круассаны. Они выглядели настолько аппетитно, что Аврора даже не пыталась сопротивляться.       — Тебе налить? — бабушка уже наполнила бокал вина и потянулась за вторым.       — Вино на завтрак? Я, конечно, аристократка… но, пожалуй, не до такой степени, — хихикнула Аврора, щедро намазывая круассан вареньем.       — Во-первых, моя дорогая, это не просто вино. Это вино из лаванды, выращенной мной лично, — с достоинством произнесла бабушка, поднимая бокал. — Наивысшего качества! А во-вторых… как будущий целитель, ты обязана знать: хорошее вино полезно для сердца. Мы, французы, пьём его с малых лет. Даже детям разрешают немного, не как алкоголь, а как… специю, усилитель вкуса.       — Подожди… — Аврора прищурилась, в памяти всплыли смутные детские картины. — Ты ведь и нам с Беллой наливала вино, когда мы были маленькими, да?       — Только когда ваша мать не смотрела, — с озорной усмешкой ответила бабушка и хихикнула, как девчонка.       Аврора рассмеялась и всё же позволила себе бокал. Вино оказалось и правда необычным: нежного сиреневого оттенка, лёгкое, с мягким, почти шелковым вкусом и тонким ароматом лаванды.       — Расскажи, как у тебя дела в Шармбатоне, — с нескрываемым азартом произнесла бабушка, наклоняясь ближе, будто собиралась обсудить нечто тайное и исключительно важное. — Твой нынешний декан, мадам Трюффо, написала мне уже не одно письмо. Утверждает, что ты — талант, каких свет не видывал, с огромным потенциалом. Впрочем, я и сама это знала. Не зря же твоя палочка сделана из бузины. А это, как ты помнишь, древесина, подвластная лишь по-настоящему великим волшебникам.       Аврора едва заметно усмехнулась, пряча улыбку за бокалом лавандового вина. Все эти восторги она уже слышала от самой мадам Трюффо. Но за внешним восхищением Аврора ясно ощущала: деканше нужно было не одарённое дитя, а связи. Как и предупреждала Варгас, мадам Трюффо старательно крутилась вокруг неё, предлагала помощь, всегда «случайно» оказывалась рядом — и всё это лишь для того, чтобы через Аврору укрепить отношения с её влиятельной семьёй.       На уроках Трюффо выделяла её при каждом удобном случае, рассыпалась в похвалах за малейшее усилие. Особенно вдохновлённой мадам выглядела, когда впервые увидела её палочку: глаза буквально вспыхнули, а голос стал почти торжественным, когда она произнесла те же самые слова о «великих волшебниках».       — Мадам Трюффо мне нравится. Но, если честно, мне кажется, она сильно преувеличивает мои способности. Ты ведь знаешь, что она метит на пост директрисы Шармбатона? — Аврора откинулась на спинку кресла и взглянула на бабушку. — Она манипулирует тобой. Пытается завоевать твоё расположение через меня.       Бабушка рассмеялась — негромко, с лёгкой иронией, которая обычно сопровождала её самые проницательные замечания.       — Милая, ты же слизеринка. Кто, как не ты, должна понимать: в этом мире все кем-то манипулируют. Это не плохо и не хорошо — просто так устроена жизнь. И если уж кто-то умеет это делать по-настоящему мастерски, так это Колетт Трюффо.       Она отпила глоток вина и не спеша продолжила:       — Она — женщина исключительно умная и хитрая. Могущественная волшебница, одна из лучших зельеваров современности. И уж точно непревзойдённый эксперт по ядам. Возможно, лучший в магическом мире. Хочешь ты того или нет, но у неё есть вкус в выдающихся учениках. Она обучала твою кузину Винду, и не только потому, что у той была нужная фамилия. Она разглядела в ней настоящий потенциал. А теперь, как ты понимаешь, тот же потенциал увидела и в тебе.       Аврора молчала, слушая, как знакомый голос медленно расставляет перед ней сети, пытаясь втянуть её внутрь.       — Колетт предложила перевести тебя в Шармбатон на последний год обучения. Разумеется, только если ты сама этого захочешь. Я вовсе не настаиваю. Но подумай: она выпустила не одного великого целителя. Людей, чьи имена теперь известны всему магическому миру. И поверь, она будет искренне рада, если когда-нибудь в этом списке появится и твоё.       Аврора всё прекрасно понимала. Бабушка откровенно манипулировала, пусть и с присущей ей элегантностью. Это был хорошо сыгранный ход — обойти родителей, заговорив с ней напрямую, за бокалом вина, в домашней обстановке, где всё будто шептало о тепле, безопасности и принятии. Но за этими уютными словами стоял вполне определённый мотив: мягко направить внучку в нужное русло — туда, где её будет легче держать под крылом. Франция всегда была для бабушки священной землёй. А мечта — видеть внуков рядом, говорить с ними по-французски за завтраком, чтобы они стали частью её мира, никуда не делась.       — Бабуль, — тихо проговорила Аврора, обхватив её руку обеими ладонями. — Мне правда очень нравится в Шармбатоне. Безумно. Мне нравится, что на выходные я могу приехать к тебе, что мы сидим вот так, за столом, сплетничаем и дегустируем это, между прочим потрясающе вкусное, вино, — она рассмеялась, и в её голосе прозвенело неподдельное тепло. — Но я не брошу Хогвартс, — уже серьёзнее добавила она, встретившись с бабушкой взглядом. — Там моя жизнь. Друзья, братья, сёстры. Всё то, что делает меня собой. Хогвартс — это дом. Может, и не такой помпезный, как Шармбатон, но настоящий. Мой.       Аврора чувствовала: бабушка не злилась. Не обижалась. Просто в её глазах на миг промелькнула лёгкая, усталая грусть. Разочарование без упрёка. Она вернулась во Францию, потому что здесь чувствовала себя по-настоящему счастливой. Но для полного счастья ей не хватало только одного — семьи рядом. И как бы Аврора её ни любила, она не могла променять свои мечты и свою жизнь только ради чьих-то надежд. Даже если это любимая бабушка.       — Ладно, — вздохнула она. — Закрыли тему. Но знай: если передумаешь, просто напиши. Всего одно письмо, жемчужинка.       — Договорились, — улыбнулась Аврора, с благодарностью сжав бабушкину ладонь и откусив кусочек тёплого круассана.       — Расскажи лучше, как продвигается подготовка к свадьбе, — спросила бабушка, переводя разговор на светские темы.       — Пока никак, — сдержанно улыбнулась Аврора. — Мы с Арчи оба ещё учимся, впереди седьмой курс, экзамены на носу. Сейчас это для нас главное. А уже после школы начнём готовиться, — сказала она, стараясь говорить уверенно, но избегая бабушкиного взгляда. Ей казалось, что стоит лишь встретиться глазами — и та сразу прочтёт её сомнения.       — Правильно делаете. Как говорила моя директриса в Шармбатоне: «Замуж можно повыскакивать в любое время, а вот экзамены — строго по расписанию», — с улыбкой протянула бабушка, пародируя строгий французский акцент.       Аврора рассмеялась, но её смех быстро стих. Она опустила взгляд в бокал и несколько секунд колебалась, прежде чем решиться.       — Бабушка, а каким был ваш с дедушкой брак? — тихо спросила она, не поднимая глаз.       Аврора понимала: этот вопрос мог оказаться неприятным для бабушки, но ей всё же хотелось услышать её историю. С того дня, как их с Арчи официально обручили, она задавала его многим. Зачем — и сама до конца не понимала. Возможно, надеялась, что чужой опыт подскажет ей хоть что-то, что в чужих историях найдётся ответ на её собственные, пока ещё не высказанные вслух вопросы.       — Он не был плохим, — произнесла бабушка после короткой паузы. — В какой-то степени даже счастливым. Но, ох, Аврора... ты уже взрослая, сама скоро выйдешь замуж, так что я скажу прямо: я не любила твоего деда. И он меня тоже.       Она говорила спокойно, без горечи, словно приняв это давным-давно.       — Это был союз по расчёту, выгодный для обеих семей. Нас поженили, когда мне было девятнадцать. Я впервые увидела Арктуруса за месяц до свадьбы, когда приехала в Британию. Не стану лукавить: мне повезло. Он был всего на пару лет старше, красив, умён и, конечно, богат. Неплохой набор, согласись. Мы поженились, у нас родились трое замечательных детей. И мне, по правде говоря, не на что жаловаться. Он был хорошим отцом и надёжным мужчиной. Никогда не поднимал на меня руку. Мы ссорились, кричали, как и все, но это были мелочи. Мы прожили вместе двадцать пять лет.       Бабушка замолчала, сделала глоток вина и посмотрела в сторону сада, прикусив губу.       — Но когда он умер… я не горевала долго. Возможно, если бы на том проклятом Аукционе не погибла Лукреция, моя скорбь закончилась бы ещё раньше. Знаю, мои слова могут звучать ужасно. Ты можешь...       — Я не осуждаю тебя, — перебила её Аврора, понимая, к чему ведёт бабушка. Та благодарно кивнула. — А ты когда-нибудь любила кого-то? — осторожно спросила она.       — У меня были мужчины. И до, и после твоего деда. Но никого из них я не любила. Не было этих бабочек в животе, головокружения от одного только его взгляда, не было чувств, которые захлёстывают с головой. Не было той самой любви, за которую люди, говорят, готовы умереть. Я жалею, что так и не встретила человека, с которым могла бы испытать всё это.       Аврора ничего не ответила. Слова казались лишними, слишком вымученными на фоне простого, честного признания. Она лишь кивнула, давая понять, что услышала и поняла.       — Я рада, что тебе повезло больше, чем мне. Что ты нашла свою любовь. Твой Арчибальд — хороший юноша, и, что важнее всего, он любит тебя в ответ. А это, поверь, главное, — бабушка тепло улыбнулась. — Не зря любовь так воспевают. Если тебе удалось её найти, держись за неё изо всех сил. Не отпускай.       Аврора неотрывно смотрела на бабушку, впитывая каждое слово, надеясь уловить между строк нечто большее. Она искала ответы, а находила лишь новые вопросы.       — Ты права, — сказала она, делая последний глоток лавандового вина.

***

      Слизнорт был крайне недоволен выходкой Беллы и Рудольфуса, особенно тем, что вместе они умудрились лишить Слизерин целой сотни очков. К тому же декану пришлось вызывать в школу их родителей. К счастью, мать в тот момент находилась в Кроуфорде с дедушкой, поэтому приехал только отец. Даже несмотря на то, что Белла была его негласной любимицей, ей пришлось выслушать немало. Чтобы сгладить ситуацию, он вместе с мистером Лестрейнджем предложил полностью оплатить ремонт не только класса, но и всего этажа. Школа, разумеется, это предложение приняла.       Уже через неделю ремонт был завершён. Класс выглядел даже лучше, чем прежде. Однако для Беллы и Рудольфуса всё только начиналось. В наказание им велели полностью обставить новый кабинет Защиты: развесить картины, расставить книги, цветы — словом, навести в нём уют и порядок. И всё это без палочек, которые на время отработок они обязаны были сдавать старостам.       Лестрейндж корпел над стопкой книг, с угрюмым видом расставляя их по категориям, как того требовала Вилкост. Белла же занималась шкафами, в которые предстояло вернуть разнообразные артефакты. Она с интересом рассматривала каждый: амулеты, кристаллы, редкие рунические камни — все они хранили в себе магию, опасную и манящую одновременно.       Один из камней особенно привлёк её внимание, почти прозрачный, с лёгким синим отблеском, будто в нём плескалась вода. Белла взяла его на ладонь, и в тот же миг камень вспыхнул ослепительным светом и обжёг кожу. Она ойкнула, выронила его, и он со звоном разбился о пол.       — Идиотские камни! — прошипела она, подув на обожжённые пальцы. Но когда взглянула на них, следов ожога не было. Ни боли, ни волдырей — будто камень просто испугал, но не навредил.       — Если бы не твоя ревность, нам бы не пришлось страдать здесь весь вечер, — бросил Лестрейндж, не оборачиваясь.       — Ревность? — с усмешкой переспросила Белла, вскинув бровь. — Ты слишком высокого о себе мнения, Лестрейндж, если считаешь, что достоин моей ревности.       Он обернулся, скрестив руки на груди.       — Серьёзно? А тогда что это было неделю назад, когда ты чуть не убила меня?       — Если бы я хотела тебя убить — поверь, ты был бы мёртв. А тогда я всего лишь пыталась донести до тебя простую мысль: ты двуличный, похотливый кобель, который вначале бегал за Хорнби, потом за Эйвери, а между делом развлекался с Варгас.       — А ты, значит, со своим Шарфиком не развлекалась, да? — с вызовом бросил он.       — Это тебя не касается! — мгновенно отрезала Белла.       — Ах вот как! То есть ты имеешь полное право лезть в мою личную жизнь, а я, выходит, должен отмалчиваться?       — У меня с Чарли были серьёзные отношения, а не мелкая интрижка между переменами, как у тебя!       — Отношения? Прямо великая любовь? И если всё было так идеально, почему вы расстались? — ядовито уточнил он.       — А ты почему расстался с Эйвери?       — Это тебя не касается! — передразнил он, подражая её голосу.       — Не смей меня коверкать! — вспыхнула Белла.       — А по-моему, у меня отлично выходит. Смотри: я — Беллатриса. Встречалась с Шафиком, но потом Рудольфус, о ужас, осмелился признаться мне в любви. Конечно же, я его отшила, начала обходить стороной, словно он прокажённый. Ведь это так зрело, правда? А потом, представь, он не сломался, не впал в отчаяние, а посмел жить дальше. Как он мог?! Я, конечно, устроила спектакль: швырялась в него всем, что попадалось под руку, грубила, а чтобы добить окончательно, демонстративно лезла к Шафику. Потому что моё королевское самолюбие задели.       — А я — Рудольфус, — подражательным голосом отозвалась Белла. — Я годами был влюблён в свою подругу, но, о боже, не дай Мерлин, сказать ей об этом прямо! Нет-нет, лучше ждать, когда она начнёт встречаться с кем-то другим, и тогда уж — бах! — свалить всё ей на голову. А потом, конечно, дуться, потому что она, видите ли, не бросила всё ради меня в ту же секунду. И в довершение всего винить всех: Беллатрису, Шафика, друзей, соседского кота. Всех, кроме себя. Потому что признать, что сам всё испортил, слишком сложно, слишком страшно и слишком по-взрослому.       Когда Белла договорила, она тяжело выдохнула, будто сбросила с плеч невыносимый груз. Всё, что копилось в ней месяцами — обида, злость, боль — вырвалось наружу, и теперь внутри оставалось лишь странное, почти непривычное ощущение лёгкости.       — Ну уж извини, что я такой глупый маленький мальчик, — бросил Рудольфус, глядя в сторону. Но его голос уже не звучал колко, в нём чувствовалась усталость, такая же, как в ней.       Белла смотрела на него и вдруг поняла: она устала. До дрожи в коленях устала от этой войны, с ним, с собой, с тем, что между ними. Устала от бесконечных обид, недосказанностей, ложного безразличия. Они оба слишком долго прятались за колкостями и гордостью, когда на самом деле всё было до боли просто.       — Лестрейндж, ты действительно кретин, — произнесла Белла с тихим выдохом.       Она сделала шаг вперёд, потом ещё один и, прежде чем он успел произнести хоть слово, её губы накрыли его. Поцелуй был резким и решительным, словно вызов, словно последняя ставка. На миг он застыл, ошеломлённый, и сердце Беллы сжалось. Но уже через секунду он крепко обнял её, прижав к себе. Его губы встретили её — горячие, мягкие, до боли желанные.       Он целовал её с жадностью человека, слишком долго сдерживающего себя. Его руки скользнули к её талии, прижимая ближе. Белла инстинктивно зарылась пальцами в его волосы, сжала их в доказательство того, что он рядом, что это не сон. Поцелуй был насыщенным, полным эмоций, не только страсти, но и чего-то более глубокого — любви, которую они оба столько времени прятали.       Они оторвались друг от друга только тогда, когда дыхание стало рваным, а в лёгких не осталось воздуха. Но даже тогда не отстранились — стояли почти впритык, тяжело дыша, всё ещё ощущая тепло и дрожь от прикосновений.       — Правильно… — начал Рудольфус, всё ещё переводя дыхание, — правильно ли я понял: мы с тобой теперь…       — Вместе, Рудольфус. Мы с тобой теперь вместе, — тихо сказала Белла, проводя рукой по его лицу и очерчивая большим пальцем скулу. — Ты от меня никуда не денешься.       В её голосе звучало всё: твёрдость, обещание и тёплая, почти домашняя привязанность, которую она сама лишь начинала в себе узнавать.       — А я и не собираюсь, — ответил он с улыбкой.       Он притянул её к себе и поцеловал с новой, спокойной, но не менее страстной уверенностью. Белла почувствовала, как сердце сжалось от нежности, от счастья, от того, насколько правильно и естественно всё сейчас казалось.

***

      В Шармбатоне предлагали множество внеклассных занятий: хор, оркестр, танцевальную труппу, поэтический кружок, клуб живописцев. Сегодня все они объединились ради одной цели. Каждый год в школе ставили спектакль, и в этот раз выбор пал на мюзикл «Жюд и Элиора». Одни считали эту историю всего лишь красивой легендой, другие — подлинным событием, происходившим в давно исчезнувшей деревне Бельфонтен. Но суть оставалась прежней: это была одна из самых известных и трагичных историй волшебного мира.       Режиссёром постановки, разумеется, выступала Варгас. И, что удивительно, ей удалось уговорить участвовать и Аврору. Сейчас девушка находилась за кулисами, помогая с последними приготовлениями к выходу.       — …и шляпку, — сказала Аврора, аккуратно поправляя головной убор на голове Рене. — Ну как?       — Выглядит неплохо, — протянул он с наигранной обречённостью, — но я всё ещё недоволен тем, что мне приходится играть маггла.       Он бросил выразительный взгляд на Каталину, ожидая поддержки или хотя бы сочувствия.       — Марсо, не выводи меня, — отрезала Варгас, даже не моргнув. — Ты играешь Жюда, и точка. А если уже готов, иди и повтори свои партии.       — Мегера, — пробурчал себе под нос Рене, тяжело вздохнув, прежде чем уйти.       — Где костюм Элиоры? Почему он ещё не готов? Стефани, ты как собираешься играть? В простыне? — раздавался резкий голос Варгас, не смолкавший ни на секунду.       Причины её гнева были очевидны. Во-первых, она, как и положено режиссёру, до судорог переживала за спектакль. Во-вторых, злилась. И злилась сильно. Всего пару дней назад она узнала, что Белла начала встречаться с Рудольфусом. Узнала, конечно, не без участия Авроры: сестра написала письмо с восторженным пересказом последних событий, и Аврора с невинным выражением лица и, разумеется, с разрешения Беллы, «совершенно случайно» рассказала об этом Стефани. В тот самый момент, когда поблизости оказалась Каталина. Она услышала всё. С тех пор Варгас носилась по Шармбатону, словно разъярённая фурия.       Аврора тут же кинулась помогать Стефани, ловко подхватив недошитый наряд. Они работали слаженно, почти не произнося ни слова — время поджимало. Последние ленточки, застёжки, украшения… и всё было готово как раз вовремя. За кулисами воцарилась напряжённая тишина: мюзикл начинался.       В этом году спектакль решили провести под открытым небом. В саду при помощи магии установили парящие ряды кресел, осветили всё мягкими фонарями, спрятанными среди листвы, и возвели изящную сцену с декорациями, которые менялись по волшебному велению. Ночь выдалась ясной, звёздной, словно созданной для этого представления.       Первый аккорд арфы разрезал тишину:       — В краю, где туманы хранят имена,       Вознёсся Бельфонтен у подножия холма.       Четыре века минуло — легенда жива:       О светлой, что пала, о лжи, о кострах.       — Стефани! Твой выход, — прошипела Варгас, прежде чем решительно вытолкнуть девушку на сцену.       Спектакль начинается с арии Элиоры, в которой она рассказывает свою историю. Элиора — волшебница и целительница, живущая в небольшой маггловской деревушке в самом сердце Прованса. Она искренне любит магглов, лечит их, помогает, живёт среди них, но вынуждена скрывать свою суть. Мир опасен для таких, как она: за пределами её дома царит страх, подогреваемый Инквизицией.       Много веков назад, волшебники жили рядом с магглами, не скрывая магию и не опасаясь быть раскрытыми. Но с течением времени всё изменилось. Магия стала пугать, а волшебников начали считать угрозой. Магглы искали способы бороться с тем, чего не понимали, и тогда родилась Инквизиция, начались преследования. В ту страшную эпоху магическое сообщество было вынуждено окончательно отгородиться от немагического, создав собственные границы, законы и тайны.       — Я пошёл, — сказал Рене, когда Стефани закончила свою партию.       Он исполнял роль Жюда, маггла, сына одного из инквизиторов. Его история начинается с охоты: возвращаясь через лесную чащу в родную деревню, Жюд становится жертвой нападения дикого волка. Изорванный, истекающий кровью и находящийся на грани смерти, он встречает Элиору. Она собирала лекарственные травы и, заметив юношу, не колеблясь, пришла ему на помощь. Без её магии он погиб бы, и Элиора нарушает главный закон, раскрывая свою тайну. Жюд, потрясённый и благодарный, клянётся хранить её секрет, ведь теперь его жизнь принадлежит ей. Но вместе с благодарностью рождается нечто большее — чувства. Они влюбляются: искренне, страстно, без оглядки.       Но, как это часто бывает с историями, начавшимися с чуда, их путь не приведёт к счастливому финалу.       Слухи о «дьявольских чарах» расползаются по деревне. Люди начинают шептаться, с подозрением коситься на Элиору. Под давлением отца, страха и предрассудков, Жюд ломается. Он отрекается от неё. И, в конце концов, выдаёт.       Элиору хватают прямо в её доме. На суде она молчит, не пытаясь оправдаться: слишком велика боль предательства. Не только от любимого, но и от всей деревни. От тех, кого она исцеляла, чьих детей вытаскивала с того света, кому возвращала надежду. И именно они — теми самыми руками, что недавно принимали её помощь, — выносят ей приговор: сожжение.       Последнюю ночь она проводит в одиночестве, закованная в цепи, в сыром подвале. Ночью к ней пробирается Жюд. Он просит прощения, уговаривает бежать. Но Элиора лишь смотрит на него и тихо отвечает:       — Ты уже сжёг меня дотла, Жюд.       На рассвете её облачают в белоснежное платье, словно в подвенечное, и ведут к костру. Толпа ликует. Одни бросают камни, другие крестятся. Она же идёт молча: без слёз, без мольбы о пощаде, без крика.       Пламя взмывает вверх, закручиваясь в вихре закатного света, когда звучат её последние строки:       — Я пела вам, но в ответ был лишь хлад,       Я исцеляла, вы жгли без пощады.       Пусть пламя заберёт мой истлевший наряд —       Останется пепел и шёпот лаванды.       — Это так ужасно… То, что с ней произошло, — произнесла Аврора. — Её предал каждый, кто был ей дорог.       — Нечего было якшаться с магглами, — холодно отозвалась Каталина. — Предательство у них в крови.       Она внимательно посмотрела на Аврору и спросила:       — Ты готова?       — Да.       Аврора уже была облачена в сценическое платье. Взяв скрипку, она вышла на сцену, где в этот момент Жюд, ослеплённый виной, взбирался на крышу собора — того самого, перед которым сожгли Элиору. Он замер на краю, словно статуя, а затем, не в силах больше жить с собственным предательством, сделал шаг в пустоту.       В эту секунду Аврора поднесла смычок к струнам.       Звучит первая нота — резкая, отчаянная, как крик души. Мелодия пронзает пространство, ломая тишину. Каждый звук наполнен болью, предательством, утратой. Постепенно мелодия начинает меняться. Трагедия не исчезает, она растворяется в прощении. В звучании проступают тёплые, ласковые ноты, словно первое дыхание весны после долгой зимы.       Над сценой медленно поднимается солнце, и его первые лучи касаются земли. Вдруг — прямо на том месте, где был костёр, где ещё недавно дымились угли, — из пепла начинают прорастать цветы. Лаванда. Её фиолетовые лепестки — как прощение, как память, как нежность, которую не смогли убить ни страх, ни жестокость.       Аврора доигрывает последний аккорд. Скрипка замирает. Над сценой проносится голос:       — Там, где костры поглотили тела,       Встали лавандовые поля.       Не пепел, а память.       Не смерть, а дыхание её любви.       На сцену к Авроре вышли все актёры. Зал взорвался аплодисментами. Одни кричали от восторга, другие не сдерживали слёз. Цветы летели к их ногам, словно лавина: алые розы, белоснежные лилии, простые полевые букеты — благодарность, выраженная в лепестках.       — Мадемуазель Блэк! Это было великолепно! — к ней поспешно подошла мадам Максим, торопливо вытирая слёзы расшитым платком. — Ваша игра… ах, вы растрогали меня до глубины души.       Аврора сразу почувствовала: эти слова рождены не ради приличия и не ради фасада. Максим говорила от чистого сердца.       — Благодарю вас, мадам, — Аврора ответила с лёгкой, но искренней улыбкой и сделала короткий изящный поклон. — Мне очень приятно это слышать.       — Мы редко сходимся с мадам Максим во мнениях, — раздался голос за спиной, и тут же появилась мадам Трюффо, — но в этот раз я вынуждена согласиться. Это было… безупречно. Идеальный финальный штрих.       — Спасибо, — вновь сказала Аврора, в точности повторив тот же жест и улыбку. Но теперь она ясно уловила: эти слова продиктованы скорее протоколом. В голосе мадам Трюффо не было той теплоты, что звучала у Максим. Это было признание успеха потому, что иначе просто нельзя.       — Господа, прошу, подойдите ближе к сцене! — окликнул фотограф, уже наводя объектив. — Нужно запечатлеть этот момент. Постройтесь, прошу вас!       — Мадемуазель Блэк, встаньте подле меня, — произнесла Трюффо и, не дожидаясь ответа, подхватила Аврору под руку.       — С радостью, мадам.

***

Май 1970 года, Хогвартс.       Месяц в Шармбатоне подошёл к концу. Накануне вечером Валери уже покинула Хогвартс и вернулась во Францию. Аврора же должна была прибыть обратно лишь к вечеру, но решила изменить маршрут и устроить сюрприз своему факультету. Хотя правильнее было бы сказать: провести внеплановую ревизию. Благодаря подробным письмам от Регулуса и Барти, она была прекрасно осведомлена о том, что её указания, мягко говоря, не выполнялись. Ни в полном объёме, ни должным образом. А значит, пришло время лично навести порядок.       Аврора прибыла в замок ранним субботним утром, когда большинство учеников ещё мирно спали. Тишина, царившая в коридорах, лишь подчёркивала ощущение миссии. Она тихо прошла по подземельям и вошла в гостиную Слизерина. Помещение пустовало — в столь ранний час никто не спешил покидать свои постели. Аврора медленно обвела взглядом комнату и нахмурилась. Всё именно так, как она и подозревала. Бардак!       Подушки на диванах лежали неровно: одна съехала на пару дюймов, другая была развернута вышивкой внутрь. Несколько картин висели криво. На столах кто-то оставил исписанные пергаменты. А на книжных полках царил хаос: книги были расставлены не по алфавиту, не по тематике, совсем без логики. «Зелья для продвинутых» между «Историей Хогвартса» и «Справочником по магическим существам». Ужас.       Аврора была готова уже сейчас поднять весь факультет на уши и устроить взбучку, но с трудом сдержалась. Пусть проснутся сами, она их подождёт. Сняв с себя плащ, она аккуратно повесила его на спинку кресла и тут же направилась к книжной полке, методично наводя порядок.       — Совсем нельзя одних оставить…       Мысленно она уже в сотый раз проклинала Тома, который на протяжении всего её отсутствия заверял: «У нас всё отлично. Можешь не волноваться. Мы справляемся». Справляются, как же!       Она провела в этом состоянии около часа, вычищая, выравнивая, шипя, как сердитый кот, на каждый криво лежащий предмет, пока наконец не послышались первые голоса со стороны мужских спален. По лестнице бодро спускались Барти и Регулус. Они были одеты в лёгкие мантии, за плечами — сумки. Учитывая, что сегодня была суббота, шли они явно не на занятия. Опять что-то затеяли. Аврора молча наблюдала за ними, не произнося ни слова. Мальчики заметили её только у подножия лестницы.       — Рори! — прокричали они в один голос.       В следующий момент оба сорвались с места и, толкаясь локтями, бросились к ней. Обняли с такой силой, что она едва не повалилась на пол.       — Мы скучали! — драматично протянул Регулус.       — Очень скучали! — добавил Барти, вцепившись в неё с противоположной стороны.       — А я как по вам скучала, — улыбнулась Аврора и поцеловала обоих в щёки. — Как вы?       — Плохо, — пожаловался Барти с преувеличенной трагичностью.       — Очень плохо, — подхватил Регулус. — Нас все обижали, пока тебя не было.       Аврора тихо рассмеялась. Она прекрасно представляла, как её верные агенты страдали, особенно если учесть, что те умудрялись писать ей по несколько писем в день, полных жалоб, доносов, слухов и списков фамилий «виновных».       — Мои хорошие, — протянула она, прижимая их крепче. — Я обязательно накажу всех обидчиков. А пока, чтобы вы быстрее забыли свои страдания — подарки.       Она взмахнула палочкой, и из её чемодана к мальчикам подлетели две коробочки, перевязанные лентами. Регулус и Барти тут же схватили их, начав развязывать с жадным энтузиазмом.       — Ты вернулась! Sono al settimo cielo! — закричала Гринграсс и, всё ещё в пижаме, с растрёпанными волосами и заспанными глазами, кинулась к Авроре, осыпая её поцелуями.       — С таким восторгом меня ещё никто не целовал, — рассмеялась Аврора, крепко обнимая подругу.       — Я так рада, что ты приехала раньше! Мне не придётся страдать ещё один день, и я наконец смогу спихнуть на тебя это бремя старосты, — почти нараспев выдала Гринграсс.       Вероятно, от восторженных криков Ады и мальчишек многие в спальнях проснулись. В гостиную начали спускаться её однокурсники.       — Рори! — воскликнул Майкл и, ловко подхватив закружил её в воздухе.       Следом её кинулись обнимать Рудольфус, Уолтер, Джейкоб и Люциус. Один за другим, словно по команде, они навалились на неё с радостными криками.       — Здравствуй, mon étoile, — произнёс Эван, прижав её к себе с выражением глубокой страдальческой тоски на лице.       — Горюет, что Валери уехала, — вполголоса сообщил Лестрейндж, склонившись к уху Авроры. — Ах, эти любовные страдания… мне, к счастью, неведомы, — с мечтательным видом произнёс он. — У нас ведь с Беллой всё идеально, — самодовольно усмехнулся он, наслаждаясь возможностью лишний раз это подчеркнуть.       — Если бы я знала, что для того, чтобы вы с моей сестрой наконец сошлись, мне нужно было просто уехать, я бы сделала это гораздо раньше, — усмехнулась Аврора.       Встречать её вышла и Маргарет, с которой они долго обнимались. А также Том.       — Здравствуй, — обыденно сказал он.       Но за этой нарочито спокойной интонацией Аврора уловила гораздо больше, чем было сказано. Она чувствовала, как пристально он смотрит на неё, будто старается убедиться, что она та же, что не изменилась за этот бесконечно долгий месяц.       — Разве ты не должна была вернуться сегодня вечером? — спросил он.       — Если бы я вернулась вечером, вы бы успели прибраться к моему приезду! — её приветливый тон резко сменился на строгий. — Во имя Салазара! Вы превратили гостиную в мусорку! Вернись я позже, тут бы всё развалилось.       — Прости, мамуль, — жалобно протянул Забини, поджимая губы, как провинившийся первокурсник.       Комната взорвалась смехом. Даже Аврора не устояла, рассмеявшись вместе со всеми, хотя всё ещё пыталась сохранить вид строгости.       — Непутёвые вы у меня детки. Но ничего, мама вас перевоспитает. Переодевайтесь, идём завтракать, а потом всей дружной змеиной семьёй займёмся гостиной.       Все недовольно загудели.       — Чем раньше начнём убирать, тем быстрее управимся, — с важным видом произнёс Регулус.       Он переглянулся с Барти, и оба довольно хмыкнули. Забрав свои подарки, они направились в спальню. Их главная защитница вернулась, и теперь они чувствовали себя неуязвимыми.       — Ну же, змеёныши мои, активнее ползём, — сказала Аврора, подгоняя остальных. — А я пойду разбужу самую сонную змейку. Хоть бы соизволила сестру встретить, — фыркнула она.       Все зашевелились, понимая, что своей участи им не избежать. Аврора направилась к лестнице и встретилась взглядом с Томом. Он закатил глаза и, не сказав ни слова, развернулся, направляясь в спальню переодеться. Но её не проведёшь: она чувствовала, что он скучал. Сильно. Так же сильно, как скучала по нему она.