пекло

7

месяц серпень, пять лет спустя

Солнце безбожно палит, выжигая на поле нежные колосья, а рабочий люд по домам попрятался, от жары спасаясь, и к дневному сну готовился. Она бредет по пашне одна-одинешенька; белая кожа потрескалась, словно берёзовая кора, а длинные корявые руки свисали до самых колен, заканчиваясь узловатыми тонкими когтями. Цвет волос давным-давно выгорел под палящими лучами, а губы потрескались. Тень её прежней выходила на охоту в полдень, выгоняя со своей земли живых. Рыжеволосая останавливается, медленно поворачивает голову в сторону леса, откуда за ней маска быка наблюдает уже какой год, и открывает рот, показывая сгнившие внутренности. Издает какое-то щелканье и продолжает своё шествие, серп крепче сжимая. Жрец обратно в лес уходит, стараясь не оборачиваться. Заходит в избу бесшумно, ласково треплет ученика по волосам и садится в угол на деревянную скамью. Складывает на коленях руки замочком и устало опускает голову, горбясь, тяжелый груз на себе неся. — Снова её видел? — Прямо спрашивает Лада, отвлекаясь от белокурого мальчика, что сидел рядом с ней. — Видел. Девушка нижнюю губу закусывает и взгляд вниз опускает. Разрастающаяся с каждым годом пустота в груди холодила внутренности, заставляя их съеживаться и ныть, и ознобом прошибала. Сердце каждый раз больно сжималось после этого короткого «видел», страшные воспоминания, задвинутые в самые темные и дальние уголки сознания, вырывались на свободу в эти минуты. — Прости. — Лада смотрит на него, а сама мальчонку в макушку целует, сохраняя ощущение того, что она жива. Не существует, а именно живет. — Ты знаешь, что не должна извиняться, — горько доносится из-за маски. Он прав. А она знает, что не виновата, но ничего с собой поделать не может, до сих пор оплакивая покинувших их подруг. Верея умерла, а Тата… А Тата полудницей скитается, покоя никогда не обретя. — За ней бы в любом случае пришли, — продолжает жрец. — Рано или поздно. Она с рождения была обречена на такую участь, и с этим мы ничего не могли поделать. Лада, прикрывая глаза, кивает. — Но ты пытался. — Пытался, — соглашается он. Чего он только не перебробовал: молился богам, устраивал жертвоприношения да на сделку с Мороком пошёл, нечистую силу на свою сторону привлекая. Ничего из этого не помогло, только лишь отсрочило момент, словно боги решили над ним подшутить несмешно. Столько жертв, столько смертей невинных и всё это за то, чтобы она побыла с ним подольше. Несправедливо. — На то воля Богов, — заключает девушка, а мальчик, высунув язык, вычерчивает на бересте символ солнца. — И неизвестно что было бы, если в тот день она не вышла б из дому. Зато туман нас больше не тревожит да леший деток играючи вглубь леса не заводит. Да, Радомир? — Обращается уже к ученику. — Да, — отвечает, не отвлекаясь. — Да, — тяжело протягивает жрец, обдумывая сказанное. — Никто не знает. Но может догадываться. Мужчина тысячу раз прокручивал в голове, как бы всё сложилось, если бы он просто не пошел тогда в лес за едой, просто остался в её объятиях и не выпустил даже на улицу в тот день, что уж тут говорить о самом жарком часе лета. На самом деле, если бы он даже вернулся раньше, то можно было бы всё это избежать. Тата никогда бы не встретила её и не пошла бы против сил ей неподвластных. И все эти жертвы были бы тогда не напрасны. Наверное. Где-то далеко-далеко кто-то жалобно завыл и затрещала супостатая; дыхание сбилось само собой, и пробежавший по спине холодок вызвал нервную дрожь в пальцах. — Она? — Тихо, как будто её могли услышать по ту сторону, спросила Лада. Вой приближается, и по земле проходит рябь. Жрец прислушивается, знаком приказывая молчать, и быстро тараторит: — Она. Быстро закрой окно. Женщина с места подскакивает, резво поднимается на скамью и закрывает резную деревянную раму. Обмякает, в руках платок сжимает и нервно теребит. — Кто она? — Еле слышно спрашивает ребенок, когда все стихает. — Полудница, — отвечает Лада и к нему подходит, голову к груди прижимает и по волосам гладит, смотря стеклянными глазами в никуда. — Злой дух поля оповещает, что сейчас выходить нельзя. — Почему нельзя? — Солнце в зените. Не людское это время, потому опасное. — А что будет, если выйти? Человек с маской быка встает с насиженного места, подходит к обнимающимся, движением головы показывая женщине, что ей стоит отойти, и одной рукой обхватывает детское плечо, а другой приподнимает кость, обнажая шею. — Она постарается тебя убить, — глухо доносится надломленный мужской голос. Большие глаза мальчика округляются от испуга, а Лада не в силах всё переживать заново отводит взгляд, руки к груди прижимая. Мужская шея была полностью испещрена глубокими шрамами от чьих-то длинных когтей, а кожа… Казалось, что её растягивали, мяли, пачкали и рвали. Насколько же больно это было?

8

месяц студень, шестнадцатилетие таты

Она кулак прикусывает, чтобы не застонать громко, потому что колядующие сновали туда-сюда по деревне, иногда по несколько раз в одни и те же избы заглядывая, а ей сейчас не хотелось бы быть услышанной. Рыжеволосая голову запрокидывает и свободной рукой короткие смольные волосы перебирает, спустившись вниз к фигуре, на коленях перед ней стоявшей. Мужчина языком проходится по влажным складкам, правой рукой на низ живота давит, а левой пальцами теплый входит дразнит. Сначала один аккуратно вводит, добавляет второй, прокручивает внутри их и стенки упругие разводит, посмеиваясь над попытками девушки заглушить стоны. Носом в лобок утыкается, в медь ныряя, втягивает в рот жемчужину вверху, и с хлюпаньем вытаскивает блестящие пальцы. Немного отодвигается и раздвигает девичьи ноги руками ещё шире, поглаживает по внутренней сторону бедра, оставляя мокрый след. Поднимает худые ноги выше, а после к женской груди прижимает. Освобождается он быстро, сбрасывает всё, что мешало, за считанные секунды, и пристраивается ближе, влажными губами чужие накрывает. Ещё раз проходится пальцами по теплому, собирая влагу, и входит до упора. Девушка от неожиданности глаза закатывает и проезжается по столу спиной чуть дальше, руками хватаясь за края. — Всё хорошо? — Обеспокоено интересуется жрец, к её лицу наклоняясь, и, получив в ответ кивок головы, целует. Двигается он в ней размеренно, аккуратно, держа её так, словно поломать боялся. Ловит каждое изменение в её лице и целует влажно и горячо. Тата, приноровившись к его ритму, спускается вниз; туда, где они в одно целое сливаются. Проводит указательным пальцем сначала легко, потом с нажимом, стонет еле слышно. Тягуче и жарко. Опухшие от поцелуев алые губы не смыкаются, открыты в полустоне-полукрике, а глаза от наслаждения прикрыты. Рыжие волосы липнут к потным плечам и груди, и ложатся огненным покрывалом, ничего не прикрывая. — Ты же знаешь, что я тебя люблю? — Спрашивает, когда всё заканчивается, Волот, и продолжает стоять возле стола, обнимая мокрую девушку и по спине поглаживая. — Знаю, — шепчет ему в район сердца, слегка касается губами крепких мышц в поцелуе и сильнее сжимает чужие бока. — Это хорошо. — А ты знаешь, что я за тобой в самое Пекло готова спуститься? — Знаю, — посмеиваясь, отвечает. — А чего ты смеешься? Это, вообще-то, правда. — Ничего, — более серьезно говорит он и немного отстраняется, чтобы в голубизну её глаз заглянуть. — Я тебя и оттуда вытащу. — Правда-правда? — Обещаю.