when i am all over your mouth

В холодных коридорах подвала звук шагов особенно резал нервы, гулко разлетаясь по всему помещению. Руки и ноги давно уже онемели от постоянного соприкосновения с сырым полом. — Привет, зайка. Ласковое обращение больно ударилось о стенки черепной коробки, пробуждая воспоминания. Она любила, когда он называл ее так, еще с первой встречи. Череда дней перед глазами потеряла смысл — уже не вспомнить, сколько прошло времени с последнего глотка света. Он пришел, а значит, сегодня будет новая порция. * * * Лотти пригладила наэлектризованные сухим воздухом волосы. Из зеркала уборной на нее смотрела девушка с усталыми, в подтеках туши, глазами и помятым кардиганом; помада давно стерлась при неизвестных обстоятельствах. Вечер определённо проходил весело. Тряхнув копной темных кудрей, девушка направилась обратно к друзьям. Сегодня они, наконец, сдали осточертевшие им всем экзамены. Свобода и юность, когда они идут рука об руку, нередко толкают людей на сомнительного вида увеселения; вот и сейчас единогласным решением их компании было завалиться в ближайшее затхлое заведение с доступным для студенческого кармана спиртным. Выбор пал на непопулярный караоке-клуб с тесными кабинками и вульгарным названием, которое Лотти даже не попыталась запомнить. На это всем было наплевать, а главной целью этого вечера светило многообещающее "напиться вусмерть". В кабинке их компании кто-то самозабвенно подпевал сопливой любовной балладе на турецком (Лотти даже не знала, что кто-то из ее друзей знает турецкий). Плюхнувшись на край дивана, девушка утащила со стола коробку пиццы целиком и принялась поедать ее, насмешливо разглядывая горе-певца и поддерживающих его однокурсников. — Все в порядке, зайка? Лотти вздрогнула от развязного обращения к ней и повернулась на голос, ища глазами его нахального обладателя. — Извини, что прерываю от приступа безудержного чревоугодия, но ты ходила в туалет уже шестой раз за вечер. Плохое самочувствие? Неизвестный ей парень — чей-то друг, чей-то знакомый, чей-то однокурсник. Студент по обмену, кажется, откуда-то из Азии. Черные прямые волосы, характерный разрез темных глаз. Болтливый и чересчур веселый, он знал всю ее компанию и успешно слился с атмосферой вечера, мелькая по клубу то тут, то там. Лотти не была уверена, что запомнила его имя правильно. Рон? Нечто заезженное и банальное, но оно ему шло. — Все в порядке, спасибо. Просто немного душно. — Хочешь подышать свежим воздухом? Меня, кстати, Аарон зовут. — Новый знакомый заговорщически улыбнулся и протянул ей руку. Лотти вдруг совершенно расхотелось ему отказывать: в конце концов, спертый воздух помещения действительно давил на виски, не позволяя вдохнуть и расслабиться. Она неуверенно вложила свою ладонь в холодную руку Рона. — Шарлотта. * * * Пряди черных волос, на ощупь сухих и непослушных, рассыпались по подушке. Кружево ресниц подрагивало во сне — полукруг тени на загорелой коже щек. Кончики пальцев очертили чужие скулы и спустились к шее. Лотти задыхалась от нежности и какой-то непередаваемо светлой тоски, что разливались по ее солнечному сплетению всякий раз при взгляде на парня. — Доброе утро, зайка. Ей всегда казалось, что глаза Рона совершенно не сочетаются с его смешливым характером. Пугающе черные, его зрачки заметно контрастировали с ее собственными, медово-карими. Солнце плавило в ее глазах бассейны золота. Глаза же Рона лишь едва подсвечивали глубину угольными всполохами на свету. Перспектива узнать, что таится в этой глубине, обнимала позвоночник тихим ужасом. Лотти вздрогнула, когда эти глаза вновь окутали ее своим слабым теплом. — Любуешься? — Рон проказливо хихикнул, утыкаясь носом куда-то ей в шею и оставляя на чувствительной коже поцелуй. Очередное утро выходного, которое они проведут, уютно зарывшись в объятия друг друга до самого обеда. Может быть, вечером стоит сходить за продуктами для того супа, который Лотти хотела приготовить на прошлой неделе. Они были вместе чуть больше 9 месяцев. Красивая пара, в которой она его, безусловно, любит, а он ее, разумеется, еще больше. Лотти старательно игнорировала горький привкус всеми обещанного счастья, осевший на языке. Она мягко шлепнула Рона по макушке: — Мечтай. * * * Измученные холодом конечности помнили наизусть каждый квадратный миллиметр его подвала. Отчаяние запертого в клетке животного когда-то бросало ее на стены и протаскивало на коленях по бетону в безрезультатных попытках освободиться. Сколько дней уже успело пролететь? Она была во тьме слишком долго, чтобы в конце концов не сдаться. Не тянуться к единственному источнику света, который ей оставили. К нему, освещащему ее темноту всполохами редкого солнца; он приносил свет своих руках и немного — в своих глазах. Лотти ошибалась, думая когда-то, что на их глубине тлели угли. С каждым днем они разгорались все сильнее, превращаясь в пугающее, злое пламя. — Извини, зайка. Кажется, тебе становится все сложнее выносить свое милое убежище. Рон смаковал внутри липкое чувство радости от того, как легко сломалась Лотти. Как-то раз он спустился в подвал, ожидая увидеть в ее взгляде уже привычную долю страха, смешанного с ненавистью. Только для того, чтобы наткнуться на нечто новое. Преданно-счастливое. Неосознанное и расфокусированное. Рон погружал ее в темноту каждый день, позволяя наслаждаться светом фонаря лишь в своем присутствии. Истерзанное сознание быстро сдалось, сделав лишь один спасительный вывод: вместе с Роном приходит свет. Грубые, но теплые руки, жадно шарящие по телу. Нежность, граничащая с болью. Еда. Еда. Еда. Когда приходит Рон, она чувствует себя — пускай и на жалкую малость, — живой. * * * — Зайка, мне тебя слишком мало. Когда-нибудь я запру тебя дома, чтобы ты всегда была только со мной. Лотти нервно усмехнулась. В последние месяцы Рону стало категорически не хватать совместного времени. Днями напролет он занимался чем-то у себя — то ли ремонт, то ли перестройка дома, а после возвращался к ней и уверял, что смертельно соскучился. "Потерпи еще немного, зайка. Я закончу свои дела, и тогда мы снова постоянно будем вместе". Если разворотить все слои ее улыбки, можно было обнажить неприятный факт: проводить время со своим молодым человеком Лотти хотелось все меньше. Их отношения вели к чему-то непонятному и сомнительному. На пороге маячило окончание университета, постоянная работа и стабильный, размеренный ход жизни. Рон, ее Рон, импульсивный и беззаботный, с черной челкой, любовью к просмотру триллеров и отсутствием каких-либо амбиций, маячил кляксой где-то между годами юности, вписываясь в эту красивую картинку не самым гармоничным образом. Шепот сомнений пугал Лотти, и она прятала их тени в дальних чертогах своей памяти. Думать о серьезном будущем сейчас, когда они даже не закончили учебу, казалось смешным и неуместным. Она поговорит с ним об этом. Потом, все потом. Она ведь его все ещё любит. А он ее — еще больше. * * * Медово-карие глаза, не мигая, смотрели на меня с полки круглосуточного магазина. "Молодая девушка пропала без вести". Красивые темные кудри, они даже не поместились на маленькой фотографии, распечатанной на картонной упаковке молока. Это ведь старое объявление, не понимаю, почему они все еще его печатают. Поищите выпуски газет того месяца и увидите подробности: похищенная девушка, чье тело так и не нашли; отправилась на прогулку обычным пятничным вечером и не вернулась; друзья и родственники убиты горем. Все по канону. Говорят, что она попросту сбежала с приезжей компанией байкеров. Или ее украли оккультисты. А может, ее зарубил сошедший с ума от ревности дружок. Подобные новости уже перестали меня впечатлять. Захватив с полки молоко, я направилась к кассе. В очереди передо мной стоял высокий парень-азиат с черными волосами. Он уже выгружал продукты на ленту кассы, параллельно разговаривая с кем-то по телефону и жалуясь на плохое самочувствие. "Ага, кажется, отравился. Думаешь, это то заячье рагу? Тошнит целый день." Наконец я дождалась своей очереди. Скользнув взглядом по парню-азиату, выходящему из магазина, я протянула кассиру пачку молока.