The words of Loudness.

Тишина Не сказанные слова витают в воздухе, так и наровясь выстрелить куда больнее, чем обитающее безразличие, но ведь кроме этого, и заметить нечего. Пустой и безмятежный взгляд в сторону белой стены, как срез по глазам. Что же значит – дружба, привязанность* когда близкие люди неустанно повторяя слова любви, нежности, то и оставляют тебя одну в холодных стенах здания, зная, что крайнее бессилие накроет тебя по самую голову. Но, что же им предпринять, глядя в твое осунувшееся, без эмоциональное лицо, где ни намека на признаки жизни?  А ты казалась – молнией, такой бойкой, меткой, бешено распыляющейся, заставляя вспыхнуть каждого, кто окажется хоть на метр рядом. В моменте было ощущение, и такое липкое, которое не сумеет уйти, даже сквозь время. Но вот же, не сравненной болью было то, что заставило тебя одновременно гореть, и одновременно потухнуть, Гермиона Грейнджер. Было тяжким разочарованием то, что ты имея свою головоломку на плечах – увидела нежелание разгадывать ее сейчас. И, что было не удивительно, учитывая, как война затронула каждого из вас. Эти надоедливые утешающие взгляды до скрежета зубов, мягкие поглаживания, как острые иглы под кожей. Но, горечь ведь течет по горлу, как свежая кровь, заставляя тебя зажмуриться и с болью проглотить, выдыхая.  Невыносимо-быстро дышишь, дабы остановить неутолимый поток слез. Кто же знал, что через пару лет настанет кромешная тьма, что так быстро силками своими поглощает, не оставляя свет в глазах и спасение в уздах. А вера в свои силы ничтожно мала, как и нежелание жить, теряя мотивацию на что-угодно. Слезы требуют вырваться, годами поглощенные и насильно сдавленные, тихими криками в одеяло. Так больно.  Тогда, ты — ощутила вздох облегчения, который вырвался у тебя в моменте победы, и казалось, что вот оно и есть, свобода.. Заставляющая тебя взлететь, словно птице, которая до этого пару раз сломала свои крылья. Ты улыбаешься, ломишься прочувствовать всю спесь эмоций, возвыщаясь над собой, где в голове отпечатывается приятный вид приближающегося будущего. Оранжево-малиновые закаты, счастливые улыбки и радостные восклики заполняют твою фантазию, но все меркнет сразу же. Новость о том, что твои единственные кровные, горячо любимые люди с детства опекающие – хладнокровно убиты в бегах, как любому другому животному.  В голове стреляет осознание, что ты больше не почувствуешь любви, не увидишь те мириадами сверкающие глаза, не получишь медвежьих объятий в охапку, речей в устах сладких, которые словно были тающим снегом для твоей души. Они, их улыбки, их жизнь осталась в голове. В этом крошечном понятии памяти, которые спустя несколько канденции исчезнут, станут огромной блешью между твоей молодостью и порой взросления. Остается лишь это большим, черным пятном твоего сюжета в жизни, где ты будешь чувствовать необратимую боль.  В первые дни, была тоска и угнетающее молчание.  Я так скучаю, мама, папа. Я так чертовски скучаю, что я такая безответственная. Я вас оставила. Я дура. Я вас бросила.. Простите меня? Я вас так любила, я вас не спасла.  Вы ведь меня любите, до сих пор? Я до сих храню твой рецепт пирога. Мам. И также, я до сих храню твой бинокль, пап, ты ведь так любил смотреть со мной звезды и называть меня своей личной звездой с Неба, подаренной судьбой. А я не подарок, я – проклятие, я ведь причина конца. Я вас не навещала последние месяца, я была в бегах. Я сожалею.. Прошу, простите меня! Мои любимые, вы меня слышите? Я смотрю на Луну и вою так сильно, что любой оборотень примет за сумасшедшую. Меня терзает чувство, что я предала вас. Поймите, я не специально, я ведь так вас люблю. Моим последним желанием было, чтобы вы узнали свою родную дочь. Прошу, не покидайте меня. Пожалуйста. Я ведь была хорошей дочерью, даже если виновата в вашей погибели? Прошу будьте со мною. Прошу, прошу, прошу..  А дальше, – отключение.  Весь мир остался во тьме, и я старалась найти просвет в отражении своем, но что мне оставалось видеть дальше? Не было возможности того, что я перестану винить себя в их смерти. Да, я пойду дальше, я построю себе каменную стену вокруг этих мыслей, я возведу арки безразличия над этими чувствами, но кого, черт того бери, я видела каждое утро в зеркале? Человека, что словно кающийся предатель, который чувствует кровь на своих руках. Обильно политые, грязные руки, что раньше обнимали теплую плоть ныне-убитых родителей.. И меня рвет, каждую ночь. Кошмары с их участием, где их глаза политы кровью в перемешку с болью от безвыходности; моя больная рутина, которую я не смогу и не собираюсь менять. Чувство справедливости с участием собственной вины смешались во мне, и я заслуживаю.  Каждую ночь засыпая, ощущаю неуловимое прикосновение губ маминых над лбом, и папины поглаживания по волосам. Я точно схожу с ума.  Мама. Папа. Я скучаю. Проходит день, второй, неделя-третья, месяц.. шестой? Я становлюсь похожей на тень, меня будто и нет. Мысль о том, чтобы стать ближе с родителями в сырой, закопанной в земле никак не покидают. Но, так называемые близкие трудятся, стараясь обеспечить мне высококлассное-психологическое-восстановление в стенах Святого Мунго.  А ведь как им объяснить, что со смертью родных, покидает и душа, что жила ради них?  Однако, Гарри – мой преданный и славный друг приходит сюда каждую ночь-день. Единственный человек, от которого идет искреннее понимание моего шаткого состояния, человека пережившего крайне немало потерь. Безусловно, это даже как-то эгоистично убывать в своем дерьме, утапливаясь в своем горе, когда перед тобой сидит охеренно-отличный пример человека, который с поднятой головой пошел против великой Смерти и железного, не отпускающего горя. Мне не понять то, как он смог вызволить себя из той Тьмы, куда я вваливаю себя с каждой секундой своего жалкого существования. И да, существование, а не жизнь. Жизнь – живут, гнут, ею творят, действуют, немыслимо разворачивают в свою сторону, но не как я, чьи крохотные минуты по медленному ведут к могиле.  Иногда, мне интересно, как далеко готов зайти человек, чтобы почувствовать вкус настоящей жизни?  Порой, и правда существуют малая доля желания пойти, и жить. Однако, не всем дана воля и возможность та, что заставляет тебя резко подняться, вершая мир по своему желанию. Большую часть времени; ты прячешься в своем уголке, который никто не хочет трогать из-за его мрачности и бездушия. Каждый героически бьет себя в грудь о том, что они смогут. Но ведь все они, в конце концов, видят мрачную лирику в устах, не скончаемые-истеричные слезы, отсутствие, в принципе, какой-либо реакции на окружающий мир и их воля падает в самый низ, как и моя воля жить в этом гребаном мире.  Не бывать тому, что еще не пришло и не бывать тому, что еще не суждено.  Как-то раз перепутав двери, зашла ко мне девочка в палату. Скромная, маленькая и совершенно чужая в этой атмосфере горя, затхлого воздуха комнатушки, со мной. Мне казалось, что это игра, где перепутали больницы, ибо мой этаж был предназначен для душевно-больных одиночек с явными нарушениями в области расстройств, а девочка казалась ангелом во плоти, в особенности со своим бантиком в волосах. А её взгляд пропитан интересом ко мне, к увядающей пациентке с еле заметными признаками жизни. Но, и вдруг, заходит за ней женщина роста моего, которая косится на меня с таким удивлением, как и ненавистным мне сожалением. В моменте проявляются три эмоции: стыд, злость и ненависть на себя. Кем я стала, что вызываю жалостливое отвращение в глазах у людей незнакомых? Уняв своего наконец пробудившегося зверя внутри, я поднимаюсь с кровати и иду в ванную, что уже является кратким достижением, ведь кроме восьми месяцев бездумного глядения в голые стены, утопленных в желаниях суицида – откровенно, ничего не изменилось. Всё те же скулы, похудевшие в раза три, всё те же губы обсохшие и потресканные, всё та же фигура, которая кроме скелета ничего не напоминает. Я – всё та же Гермиона Грейнджер, которая просто из жертвенной героини превратилась из себя в кромешное ничто, и это осознание обрушилось в этот же момент. Было интересно осознавать то, что я наконец взглянула на себя по-другому спустя несколько месяцев своего пессимистичного мира. Удивительно то, что я так и продолжала рассматривать себя, замечая в себе отвратительные изменения, пока не прервал тонкий голосок над краем уха. – Вы такая красивая! А сколько вам лет? Вы взрослая? А вы тут долго? А можно вашего мишку? А то я своего потеряла, когда мы с папой.. – растормошила меня эта девочка с бантиком, которая заставила меня оторваться от битвы с отражением.  Впервые за долгое время, я просто изучала нового человека в округе, а не изливалась безразличием. Но, в моменте, я почувствовала рассеянность. Как общаться с людьми.. У меня определенно охрип голос от долгого молчания. И что за, черт возьми, мишка в моей палате? – Конечно, кхм, бери, – еле как ответив, я наконец избавилась от этой мелкой жучки и пошла обратно к себе на кровать. А та весело визгнув, взяла плюшевого медвежонка с моего подоконника и пошла дальше.  Я ощутила.. мнимую улыбку на своем лице.  Это было странное ощущение удовлетворения, как получивший сметану, довольный кот. Всколыхнувшие чувства внутри меня разрывались, будто по-медленному возвращались. А было страшно, казалось, что это временное наваждение и через момент, я снова стану безразличным овощем. Что же это? Шаг в бездну, или шаг к чему-то большему впереди, не понять. Выстроившееся сознание отторгало те моменты, когда хотелось пообщаться с кем-то или спроста обнять старого друга, это казалось бессмысленным.. Но, в моменте возгорания, хотелось быть Фениксом, что за долгое время вновь готово возродиться и расти, как пламя на глазах.  – Хэй, Гарри.. – тихий голос в трубке телефона звучал непривычно, будто сейчас связь оборвется и всему будет конец.  – Гермиона?.. Ты позвонила сама? Что-то случилось?! Я сейчас буду. - не требующий возражений голос отразился на обратной стороне звонка, и был готов услышать ответ.  – Конечно, я жду тебя. И пожалуйста, можешь захватить книгу «История Хогвартса»? Я.. соскучилась. - последнее предложение было произнесено тяжело, как свинец, и к подтверждению было молчание, где не было больше никаких слов.  – Книгу? Конечно, да.. Да! Без проблем, я обязательно буду, жди через 5 минут! Боже, я так скучал по тебе и твоему голосу. - отчаяние в перемешку с радостью было слышно сильно громко, пришлось выключать звонок. А я, чувствую себя готовой идти, хоть в никуда, но дальше. Порой это бывает самым трудным, непривычным, тяжелым и невыносимо сложным решением в нашей жизни, но уж точно не без первых-неудачных шагов, как в детстве.  Мам. Пап. Я отпускаю вас, мои любимые..