6

На кухне пахло борщом — густым, наваристым, с дымком. Пахло детством, домом, тем самым уютом, которого Айгуль так старалась добиться в этой чужой еще квартире. Она смотрела, как Марат неторопливо ест, и в груди теплился слабый огонек надежды. Может, сегодня. Может, сегодня он посмотрит на нее не как на проблему, а как на жену. Может, спросит о сыне. Он доел последнюю ложку, отодвинул тарелку и вдруг, резким движением, швырнул ложку в раковину. Звенящий удар металла о металл прорезал тишину. — Опять пересолила. Когда ты готовить научишься? — его голос был не громким, но ядовитым, пропитанным холодным раздражением. Айгуль вздрогнула, инстинктивно обхватив себя за локти. — Марат, не кричи, — тихо, почти умоляюще, выдохнула она. — Сын разбудишь. Это была ошибка. Его лицо исказилось гримасой брезгливости и злобы. Он медленно поднялся из-за стола, и его тень накрыла ее. — Он не мой сын, — слова падали, как удары, тихие и отчетливые. — Он сын того ублюдка, которому ты дала, как шлюха. Воздух выстрелил из ее легких. Казалось, даже звуки за стеной замерли. Все эти два года она пыталась закрывать уши от этих слов, которые он бросал ей исподтишка, но здесь, на их кухне, прозвучав в слух, они прозвучали как приговор. — Ты же знаешь, что это неправда, — ее собственный голос показался ей слабым, чужым. В нем не было гнева, только усталая, выцветшая боль. Она так часто повторяла эту фразу в голове, что она стерлась, как старая монета. Марат фыркнул, подошел ближе. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд скользил где-то мимо, упираясь в стену, будто ему было противно видеть ее лицо. — У меня только один вопрос, — он произнес это с каким-то отстраненным, деловым любопытством, от которого кровь стыла в жилах. — Че ты аборт не сделала? Тишина, наступившая после этого вопроса, была оглушительной. В ушах зазвенело. Айгуль смотрела на него, не в силах пошевелиться, не в силах найти воздух, чтобы вдохнуть. Весь мир сузился до этого лица, до этих губ, только что произнесших самое чудовищное, что она слышала в своей жизни. Он спрашивал не о ее чувствах, не о боли, не о ребенке. Он спрашивал, почему она не избавилась от «проблемы». От их сына. И в этой тишине, разорванной лишь тяжелым дыханием Марата, из соседней комнаты донесся тихий, сонный звук. Плач. Их сын проснулся.