Часть 1

      Вечерело, когда Рене вернулась домой, — солнце скрылось за горизонтом, и небо приняло тот блеклый, серовато-голубой цвет, как старая, слишком много раз стираная тряпка. Месяц тонкой изогнутой щелью висел на небосклоне, напоминая почему-то полумесяцы на мусульманских флагах, хоть странно было считать оригинал лишь бледным подобием копии.              Но ее сейчас, впрочем, не беспокоила не подступающая, выбирающаяся из канав и подвалов ночь, не холодный блеск месяца, сверкавший, как остро наточенный кинжал, не даже возникавшие прорехи в тряпочном небе, который люди именовали звездами, нет. Сейчас ее душа жаждала лишь справедливости.              С трудом открыв тяжелую деревянную дверь, она прошла внутрь дома, — несмотря на все еще стоявшую летнюю жару, от каменных стен веяло холодом, и по коже тут же пошли мурашки.              Рене поежилась, и, наморщив лоб, чтоб придать себе большей решительности, поспешила наверх, к сестре, надеясь, что та поможет в ее личном крестовом походе.              — Ты не представляешь, что сегодня было на рынке! — произнесла она, заходя в комнату Жозефины, и бесцеремонно плюхаясь на кровать сестры, — Там был такое потрясающее собрание сочинений Гермеса Трисмегиста на латыни! Красивое, обитое золотом и кожей, и… И какой-то дядька его купил! — Рене возмущенно хлопнула рукой по смявшемуся покрывалу, — Я умоляла его уступить, я говорила, что мы, вообще-то, управляем этими землями, и что мой отец…              — Отец никогда тебе ее не купит, — произнесла Жозефина, выпуская пару прядей из тугой косы, и рыжие кудри спадали на ее круглое личико, обрамляя его, как портретная рама, — ты ведь знаешь, сестренка, у нас сейчас нет лишних денег.              Рене всегда завидовала сестре, потому как ее собственные волосы были какими-то тусклыми, напоминая не переливающееся горячее пламя очага, а кучу спутанной медной проволоки, выкованной обезумевшим кузнецом. Мальчикам нравилась Жозефина с ее очаровательными кудряшками, — не то, чтоб ее так волновали мальчики, ей просто хотелось, чтоб мать не вздыхала украдкой, бросая на нее печальные взгляды, и не шепталась с отцом о том, как сложно им будет найти для Рене жениха. Они думали, наверное, что она ничего не слышит, что она не обращает внимание, — но она обращала, а потому точно знала, что красавицей не была, и круглое, почти детское лицо матери не унаследовала.              А еще она знала, что сестра была права — денег у них не доставало, и книгу с золотыми застежками ей никто никогда бы не купил.              Рене еще раз недовольно фыркнула, сама не понимая толком, на что злясь — на купца ли, который не согласился отдать ей книгу забесплатно, на отца, потерявшего ногу в каком-то из походов и больше не приносившего в семью денег, и же на саму себя за то, каким она была неблагодарным ребенком, что не смиренно ценила то, что ей дано, а возжелала вещей пошлых, епископатом не одобряемых. Это ведь были не жития — те обивать золотом было вполне благочестиво.              Из мрачных греховных дум ее вывел шелест подъюбника.              — А чего это вдруг ты так наряжаешься? — спросила она у сестры, сообразив, что как-то уж слишком нарядно та выглядит для простого вечера.              На сестре была горячо любимая ей парадная шаль цвета ранней летней листвы, — когда солнце еще не успело сжечь листья до желтизны, и деревья носили величественные мантии всех оттенков зеленого, переливаясь насыщенным изумрудом и глубоким королевским нефритом. Жозефина дорожила этой шалью и надевала ее лишь в самые торжественные моменты, опасаясь повредить тонкую, почти невесомую ткань. Сестра выглядела как куколка — и Рене было с чем сравнивать, потому что кукла стояла у Жозефины на комоде, смотря на мир большими голубыми глазами, нарисованными на сделанном из кленового дерева лице. Отец привез ее с востока еще тогда, когда мог воевать, собирая армии и разбивая то славянские племена, то сарацинов, то католиков, но не очень правильных, — и возвращаясь домой с деньгами и добычей. Еще он тогда привозил книги, — собственно, изначально книжки должны были отойти сестре, а кукла Рене, но они обменялись ими же в тот же вечер, как получили дары.              — У нас гость, — произнесла Жозефина, повернувшись к Рене, и, видимо, для пущей убедительности вытаращив на нее не нарисованные глаза, — говорят, приедет мсье Сеньесл… Сенеславчич… — на валашской фамилии Жозефина запнулась, неуверенно пожевала пухлыми губками воздух, и наконец сдалать, — ну, мсье Николас!              — Се-не-сла-во-вич, — подсказала ей Рене, медленно, по слогам проговорив фамилию их нового соседа. Она ужасно гордилась своей способностью помнить все тонкости фамилий и родов, и тому, что она, будучи на три года моложе сестры, обучалась вместе с ней и вполне поспевала за преподаваемым материалом. Учителя хвалили ее, говорили, что интеллектом она пошла в дедушку, который в свое время унаследовал пост придворного врача при французском короле, — а потом тоже вздыхали, что пропадет девочка без приданного. Действительно, кому она такая нужна.              Жозефина, почувствовав, что Рене немного взгрустнула, сочувственно подняла свои тонкие брови, подошла, похлопала сестру по плечу. Она всегда тонко чувствовала настроение людей, каким-то совершенно непонятным для Рене способом, внутренним чутьем, и знала, когда стоило поддержать добрым словом, когда отвлечь невинной беседой, а когда присесть рядом и помолчать, позволяя человеку обдумать свои тяжкие мысли.              — Тебе тоже стоит приодеться, я думаю, — произнесла она, присев рядом, — не каждый же день появляется повод себя показать.              Рене наморщила лоб, испытывая сейчас подспудное отвращение к тому, чтоб сначала снимать все свои юбки и корсажи, а потом снова надевать лишь затем, чтоб привлечь парочку невпечатленных взглядов.              — Я не пойду, — открестилась она, надув губы, — я устала. Не хочу никого видеть.              Жозефина жалобно вздохнула.              — Да ладно тебе, сестренка, не упрямься, — произнесла она, ущипнув Рене за щеку, — я слышала, мьсе Николас писаный красавец, разве тебе неинтересно на него посмотреть? И потом, невежливо было бы не поприветствовать гостя, когда он проделал такой долгий путь.              Рене бросила взгляд в окно, — уже начинало темнеть, и на самом деле все, чего ей сейчас хотелось, — это дочитать то апостольское собрание хождений святого Христофора по сарацинским землям еще в те далекие времена, когда и сарацинов то не было. В книге были описаны дивные чудеса — чудовища размером с три дома, что проглатывали человека за один укус, люди с настолько огромными ушами, что они могли укрываться ими и спать, циклопы, смотрящие на мир единственным глазом. Истории завораживали ее, и она часто читала до темна, воображая, как же могли выглядеть те создания, столь же непостижимые, сколь и пугающие ее юный разум.              — Нет, — пробурчала она, скрестив руки, — мне уже спать стоит лечь. Может быть, мьсе Николасу стоило приехать днём, а не затемно, если он хотел, чтоб его приветствовали.              Жозефина снова нахмурилась.              — Он хотел, — произнесла она виновато, будто в том, что валах появится у них только ночью, была лично ее вина, — но дорога была очень трудной, ему даже пришлось отправить гонца, чтоб мы не ждали его к обеду.              Рене скептически приподняла бровь, покосилась на сестру, — от новообъявленного имения Сенеславович до их скромного поместья было полдня езды в карете, и, с учетом стоящей жары, земля на дороге была крепка как камень, так что она слабо представляло, что же такое могло помешать господину Николасу добраться до них вовремя. Ну, может, лошадь копыто подвернула, кто знает.              — Не пойду, — снова сказала она, и, чтоб придать своим словам чуть большей обстоятельности, скрестила руки на груди, — спокойной ночи тебе, сестрица.              Жозефина больше не пыталась ее остановить, только тяжко вздохнула.              Спать Рене, разумеется, не пошла.              Вместо этого она залезла с ногами на постель — та стояла возле окна, из-за чего каждую зиму она простужалась, но кровать двигать свою не позволяла. Просто когда она вставала на ней на колени, то широкий каменный подоконник оказывался прямо напротив ее груди, и было удобно класть на него толстые талмуды или крохотные книжонки и читать, пользуясь последними крохами дневного света. Она часто так читала, прижимаясь к стене, придерживая пальцами с двух сторон книжные листы, потому что ветер так и норовил перевернуть страницы. Колени вскоре начинали болеть, шея болела, глаза слезились, но Рене упоенно скользила глазами по строчкам, погружаясь в те непостижимые, далекие земли, представляя себе невиданных зверей и чудовищ пока еще могла различать буквы — а потом ложилась в постель, представляя себя на месте тех святых, что плавали по неизвестным островам или же рыцарем-тамплиером, что штурмовал стены Иерусалима, освобождая божий град от толп мерзких сарацинов или иудеев, распявших Христа.              Мусульман или евреев она, если честно, видела — но почему-то в ее голове никак не могли уложить в голове тех жутких, почти звериных в своей бесчеловечности людей и милую бабулю Мариам, которая делала вкуснейшие гусиные колбаски и всегда угощала ее, когда она возвращалась из Церкви, или же вечно сонного конюха Ахмеда, учившего ее кататься на лошади.              Но разве может быть так, что кто-то, кто выглядит совсем как человек, вдруг окажется настоящим чудовищем?              Возможно, мысли о злых людях были не тем, о чем стоило думать перед сном — слишком взбудораженная, она никак не могла уснуть, ворочалась на кровати, и то подушка казалось ей слишком жесткой, то холодный ветер щекотал шею, то, стоило ей уже начать задремывать, как всплывали в мыслях двухголовые химеры, собаки с крыльями и хвостом, будто бы у змеи, монахи, растущие на дереве, словно плоды — весь тот бестиарий, которым были с любовью разукрашены книжные поля.              Книгу эту она украла из домашней библиотеки, — точнее того, что от нее осталось, потому что каждую зиму отец или мать грустно вздыхали и снимали часть книг с полупустых уже полок, продавая их заезжим торговцам, а на вырученные монеты старались протянуть до весны. Рене было страшно представлять, что будет, когда все книги закончатся — неужели ей нечего будет читать? — а потому иногда, когда была возможность, она старалась унести какую-то книжечку, припрятать под половицей, и потом с упоением листать страницы, когда удавалось урвать хоть минутку. Книг в ее тайнике было уже две штуки, и вскоре она планировала утащить еще одну.              Она перевернулась на кровати, легла на живот, прижав подушку подбородку — уснуть не удавалось, хоть молнией ее порази, мысли клубились и роились, как пчелы, жжужали и бились изнутри головы, словно им было тесно под ее рыжими волосами, да и шум порядком мешал. Снизу доносились и шумели голоса, — видимо, гость все же доехал и сейчас старшие члены семьи ее отмечали визит.              Рене вздохнула и спустила ноги на пол, нашарив тапочки, — она поняла уже что не уснет так просто, и потому решила перед сном немного прогулятся по полупустым коридорам замка.              В глубине души ей все же хотелось посмотреть на гостя — валахов она никогда не видела, а потому представлялись ей они слабо, прямо как те создания с маргиналий. Николаса она представляла именно таким — ужасно высокими, полностью покрытым черной густой шерстью, как обезьяна, которую она видела однажды, когда была в гостях у герцога Аквитанского, с большими клыками и сверкающими звериной яростью ярко-желтыми глазами.              Так что, накинув на плечи шаль, она пошла вниз, освещаемая слабым светом факелов — видимо, в честь приезда господина Сенеславовича было решено их не тушить, и потому ничего не мешало прокрасться ей к обеденной зале, и украдкой взглянуть на гостя.              Но до Николаса она не дошла.              Ее внимание привлекла стопка бумаг, лежавшая на комоде у входа в гостиную — и она точно знала, что еще с утра их там не было.              К сожалению для нее самой, буквы обладали над Рене какой-то загадочной, тайной властью — она просто не могла пройти мима каких-то незнакомых письмен, и не постараться взглянуть на них краем глаза. Слова манили ее, тянули, и никак она не могла отвести от них взгляд, крутилась, будто кот, учуявший свежее мясо.              И потому спустя непродолжительное время борьбы с самой собой, с собственной совестью и чувством приличия Рене не сдержалась и сунула в чужие бумаги свой любопытный нос.              Часть из них была написана на каком-то незнакомом ей языке, — буквы чем-то напоминали жуков, что, словно издеваясь, ползали по страницам, не позволяя проникнуть в суть, — но на других листах была вполне знакомая латынь, так что она, присев на корточки под одним из факелов, погрузилась в чтение.              Бумага с отпечатанным на ней гербом с лилией гласила, что за великие заслуги перед короной мьсе Николас Сенеславович из династии Данешти становится поданным его солнцеликого величества Людовика Седьмого, что, милостью Божию, король франков. Николас отныне имеет право именоваться графом Данешским, получает земли от реки Луары до долины Алье и три баронства, внутри которых исчисляется семьсот душ крестьян, которые переданы ему в его личное управление, а так же получает звание королевского врача и имеет право оказывать лечебные услуги титулованным особам. Королевская роспись под этими словами выглядела очень торжественно-значительной.              Следующие листы оказались разномастным сборищем приглашений новоявленного вассала короны от его нынешних собратов по титулу. Видимо, посмотреть на загадочного валаха захотели не только Жозефина с Рене, — она увидела приглашения из Нормандии, Анжу, Мена, Пуату, Лангедока и других французских земель, от герцогов, графов и даже епископов — но, судя по тому, как небрежно они были брошены, мьсе Николас не сильно беспокоился о том, что о нем подумают собратья-вассалы.              Она перелистнула бумаги, придерживая их пальцами, чтоб не разлетелись, и уже была готова вновь погрузится в чтение просто потому, что ее слишком уж зачаровывало умение людей складывать буквы в слова, но тут сверху упала тень, перекрывая источник света, и она была вынуждена поднять глаза.              Николас действительно был красив. Острые высокие скулы, точеные черты лица, он казался вытесанным из цельного куска мрамора, — на щеках не было неуместных пятен румянца, никакие родинки или веснушки, что так часто высыпали на личике самой Рене, не нарушали целостность его лица. Небольшая бородка придавала лицу некоторую дикость, но не звериную, как ей представлялось до этого, а ту высокомерную, свойственную лишь потомственным аристократам прихотливость, и, как бы сказал их конюх, « породистость ». Черные волосы шелковыми кудрями спадали вниз, переливаясь в свете огней, как черное золото или же шелк, а ярко-красные, чуть сощуренные глаза с длинными ресницами пристально смотрели на саму Рене.              И боже мой, как же ей было страшно от этого взгляда. Николас был превосходен, она не могла с этим спорить — но в этом превосходстве, в этой идеальности чудилось ей что-то нечеловески жуткое, как будто все человеческое ее ествество противилось мысли, что нечто столь выверенное в своей бесподобной изумительности не могло существовать под небом. Соразмерность членов туловища, плавность движений, четкость линий заставляла графа Сенеславовича напоминать не живого человека, а статую, отлитую из бронзы — настолько неестественной казалась ей его красота.              Она уставилась на него, будто зачарованная, — сердце бешено билось в ее груди, словно старалось вырваться наружу и убежать от этого хищного взгляда. Казалось, она даже забыла, как дышать, неспособная отвести взор от чужих глаз, будто кролик, застывший перед большим хищным псом, — и только когда тот опустил взгляд, смотря на бумаги, которые она прижимала к своей груди, Рене смогла сделать рваный, судорожный вздох.              — Эй, девчонка, — бархатный, гладкий и тягучий баритон, ласкал уши, она тонула в этом голосе, будто муха в меду, снова почувствовав, как начала задыхаться — какого черта ты трогаешь мои вещи?              Рене сглотнула.              Пресвятая дева Мария, она попала в логово волка — а то и самого сатаны.              — Я… мне стало интересно? — пробормотала она тихо, — Я давно не видела новых книг или свитков, а тут… — Рене опустила голову, понимая, как глупо она звучала. Она просто девица, ей нужно было сидеть и вышивать, выучив разве что пару стихов, а не бросаться на тексты, как голодная дворовая шавка на кость.              Николас нахмурился — видимо, господину Сенеславовичу не понравилось данное ему оправдание, но что сказать еще, Рене и правда не понимала. Она просто… любила читать, и только по этой глупой причине и оказалась сейчас в такой ситуации.              — Не лги мне, — проворчал вдруг Николас, в презрении наморщив нос, — как будто ты там что-то понимаешь.              Это замечание было столь же неожиданным, сколь и обидным — Рене вскинулась, уставилась на Николаса, мигом растеряв и страх, и трепет перед его массивной фигурой. Она ожидала слов о том, что она не должна заниматься такой глупостью, что ей, как хорошенькой будущей женщине, стоило бы посвятить себя занятиям послушания и домоводства, что смысла в том, что она читает, не было никакого, и вела себя она неправильно — но не простого неверия в ее грамотность!              — Конечно, я понимаю! — возмущенно произнесла она, и, желая отстоять собственные способности, всучила ему королевский указ и процитировала по памяти, — « Его королевское величество Людовик Седьмой, Капетингов сын, королевской волей своей повелеваю… » — с каждым словом Николас щурил глаза все сильнее, и взгляд его был подобен игле, что заходила прямо под кожу, но Рене просто не могла остановится, и прервало ее не чувство такта или же какой-то особо угрожающий взор собеседника, а кончившейся в груди воздух. Она закашлялась, наконец-то додумавшись отложить в сторону документы, вытерла выступившие на глазах слезы.              Николас все еще внимательно смотрел на нее.              — Я могу еще что-то рассказать… — пробормотала она, внезапно устыдившись собственного нахальства, и даже не осмеливаясь поднять глаза, и сейчас внимательно изучала собственные туфли, — если вы желаете.              — Уймись, девка, — голос графа Сенеславовича был одновременно и пренебрежительным, и каким-то, как показалось ей, немного задумчивым, — ты лучше скажи, где твой отец бродит? Он сказал, что пошел взять какие-то указы, чтоб мне показать, и его нет уже… — Николас нахмурился, задумчиво пожевал губами, будто пытаясь подобрать какие-то сложное слово, — бог знает, сколько времени.              Рене моргнула, — честно говоря, она ожидала, что к этому времени отец со своим гостем уже напьется, и дела рабочие его будут волновать в последнюю очередь, но Николас, видимо, был не только загадочным красавчиком-румыном и самым странным в мире королевским врачом, который пребывал не при дворе, а получил собственную землю, но и колдуном, — иначе она не могла объяснить, как он сумел заставить отца оторваться от бутылки.              Она предложила проводить Николаса в кабинет — именно так называлась та небольшая комнатка, в которой отец заседал, когда хотел сделать вид, что работал, но вместо этого писал про своих недоброжелателей обидные и не очень приличные стишки. Рене однажды нашла, прочитала, — и процитировала его получателю в лицо, за что ее сначала выпороли, а потом, видимо, потому как лицо это было действительно глубоко отцу омерзительно, купили специально для нее миниатюрную книженцию с описаниями французских дворянских домов. Гербы там были изображены красивыми до умопомрачения.              Отец действительно был там, — он стоял возле стола, перебирая бумаги и расписки, настолько поглощенный своим делом, что не обращал внимание ни на скрип двери, ни на пронесшийся по полу ветерок, колыхнувший пламя свечи, и только кашель Николаса заставил его дернутся и прижать с испугу к груди какие-то листы.              — Господин Жоффруа, — голос Николаса наполнил комнату, и ее отец, высокий, громкий и нахальный, вдруг сжался и показался Рене совершенно крошечным, — ну куда вы пропали? Вы так внезапно подскочили, что я подумал, что у тот последний кусочек свинины был проклят, а уж потом, когда вы исчезли, начал задумываться, не пойти ли искать ваше тело в навозной яме.              Отец дернулся, — было видно, что столь насмешливая речь обидела его, но, к удивлению Рене, он не то, что не кинулся на графа Сенеславовича с кулаками, он даже не огрызнулся, а, подобострастно склоняя голову, чтоб не дай боже, не оказаться выше Николаса, подошел к ним.              — Понимаете, то ваше врачебное мастерство, что признал сам король, — произнес он, почесывая такую же рыжую, как его волосы, бороду, — оно меня заинтересовало, и, быть может, вы по доброте соседском поможете мне с… — слова, видимо, у него кончились, он сглотнул, стукнул тростью по искалеченной ноге, — не забесплатно, конечно. Я готов предложить вам…              Отец снова сделал паузу, бросил дикий, переполненный отчаянием взгляд на письменный стол. Не было у него ничего, что можно было предложить, их семья сама ели ели держалась на плаву, в основном усилиями сборщиков податей да небольших налогов с По — но город сам часто жил в проголодь. Но болезнь, видимо, сильно тревожила отца — Рене видела, как тот хмурил свой широкий лоб, изборозденный морщинами, как нервно жевал губу, пытаясь хоть что-то придумать.              Голос Николаса заставил вздрогнуть их обоих.              — Я хочу ее.              Рене даже не сразу поняла, что именно тот имел ввиду, — и только лишь по выпученным глазам отца, поняла, что палец графа Сенеславовича указывает точно ей в висок, будто гвоздь, который вот-вот собирались вбить в ее бедную голову.              — Что.? — отец захрипел, прижав руки к сердцу. Видно, слова Николаса настолько поразили его, что он совершенно позабыл о том, что держал в руках бумаги, и желто-коричневого цвета пергамент рассыпался по полу, покрывая каменные плиты, будто ковер, — Мьсе Николас, я, честно сказать, не совсем понимаю…              Николас поморщился, потер переносицу, будто их невежество причиняло ему ощутимую боль.              — Я хотел сказать, — начал он медленно, словно подбирая слова, — что я бы хотел взять вашу дочь на воспитание. Она умная девочка, и думаю, я смогу сделать из нее толк, тем более… — он покосился на Рене, — тем более у вас уже есть одна дочь, которую требуется пристроить замуж, а вы… — Николас бросил взгляд на рассыпавшиеся по полу листы, и Рене вдруг заметила среди них долговые расписки, — как я вижу, немного стеснены в средствах. И, конечно, за ваше доверие я с радостью излечу вас совершенно бесплатно, я ведь не хочу, чтоб моя воспитанница потеряла отца.              Жоффруа замер и вдруг посмотрел на Рене, заставив ее вздрогнуть и сжаться. Взгляд отца был ужасно оценивающим, так смотрели женщины на мясной прилавок, пытаясь найти самые лучшие куски мяса для жаркого.              Она почувствовала, как сердце колотилось в ее груди, как дрожали руки — но, несмотря на ужас, сковавший тело, словно лед, на лбу выступили крохотные капельки пота. Почему отец задумался? Почему он не начал кричать, заступаться за нее, почему не сказал графу Сенеславовичу пойти прочь из их поместья? В горле стал ком, она сглотнула, но он никак не желал уходить.              — Разумеется, я не прочь буду дать в долг отцу своей будущей воспитаницы, — на стол плюхнулся тяжелый, туго набитый кошель, в котором что-то призывно звякнуло. Рене не знала сколько там, но точно знала одно — она никогда не видела столько денег.              Отец еще некоторое время просто стоял, ничего не говоря — взгляд его светлых, почти стеклянных глаз смотрел куда-то мимо нее, в угол комнаты, будто там вдруг появился сам апостол Петр, советующий, как ему поступить.              — Рене, — голос отца был слабым, хриплым, будто высокий мускулистый мужчина тридцати трех лет от роду в одно мгновение превратился в столетнего старика, — иди… собирай вещи.              Еще несколько мгновений Рене даже не понимала, что именно ей сказали — слова с трудом доносились сквозь глухое, навязчивое биение сердца, раздававшееся у нее в ушах. Только когда Николас слегка толкнул ее в плечо, она отмерла, уставилась на него диким взглядом, — а затем бросилась прочь.              Ее комната не изменилась — на постели все так же виднелись вмятины от ее коленей, стоявшая в углу прялка продолжала покрываться пылью, дверца шкафа, на которой раньше был изображен давно выцветшей зеленой краской узор, меланхолично поскрипывала, — и все казалось ей таким родным и знакомым, что она не смогла сдержать слез.              Рене плюхнулась на кровать, прижала к лицу подушку и разрыдалась в голос, отчаянно вхлипывая — она не хотела уезжать. Ей было страшно, она боялась Николаса, боялась долгой дороги, боялась остаться без мамы и папы, без любимой сестренки, без слуг и припрятанных книжек. Вся недолгая жизнь Рене крутилась вокруг их милого поместья и небольшого городка, расположившегося под их замком в низине, закрытый Пиренеями от сухих южных ветров. А теперь ей предстояло уехать, — да, не далеко, всего то в соседнее графство, да, ей там придется прожить лишь до того момента, пока родители не вспомнят о существовании второй дочери и не найдут ей хорошего мужа, но…              Но она ведь не красотка, так что, может быть, мужа ей и не найдут! И останется она там навечно, запертая вместе с мьсье Николасом и его ужасающими красными глазами, и он сможет сделать с ней все, что его душа пожелает!              Что именно душа Николаса могла от нее пожелать, Рене не представляла — но ей и не требовалось, потому как сам граф вызывал у нее какой-то подспудный ужас, и мысль о том, что ей придется провести рядом с ним шесть, восемь, а то и все десять лет, заставляла ее рыдать навзрыд, без стеснения, как могут плакать только отчаявшиеся маленькие дети, горько и полностью погрузившись в свой страх.              За плачем Рене не услышала ни скрип двери, не шелест сестринского платья, только прикосновение к плечу заставило ее вздрогнуть и обратить внимание на мир подле себя. Жозефина сидела рядом, на кровати, смотря на нее опечаленным взглядом, а к груди она прижимала ту самую куклу.              — Милая моя сестричка, — пробормотала она, — не плачь.              Рене посмотрела на нее, и почему-то ей показалось, что она больше никогда не увидит сестру, никогда не почувствует ее объятий, — так что она вновь неудержимо разрыдалась.              — Я не хочу, — пробормотала она, — я не хочу туда ехать, мне страшно!              Жозефина притянула ее к себе в объятия, — кукла уперлась между ними, утыкаясь твердой деревянной головой в живот.              — Ну не плачь, — голос Жозефины звучал так печально, будто она сама сейчас расплачется, — сестренка, все будет хорошо, это не навсегда. Ты у него с пяток лет поживешь и вернешься, и ничего не изменится. А пока будем писать друг другу письма, о том, что нового случилось, здорово ведь?              Ничего « здорового » Рене в этом не видела, — она подняла глаза, взглянув на сестру и внезапно почувствовала ярость, сильную настолько, что все ее тело затряслось, будто эта злость, эта обида выела все, что было внутри нее, заменила собой внутренности.              — Это твоя вина! — закричала она вдруг, толкая сестру с кровати, — Если бы не ты и твое дурацкое приданное, меня бы не отдали!              Жозефина смотрела на нее расширившимися от изумления глазами, потом поднесла была руку, но Рене ее отбросила прочь, снова толкнула сестру в плечо.              — Рене, милая, — произнесла сестра, — послушай, это ведь не навсегда…              — Тебе легко говорить! — закричала Рене, не дослушав, — Ты красивая и тебя все любят! А меня никто не любят, потому что зачем нужна я, когда есть такая замечательная ты! Ненавижу тебя! — и, замахнувшись, она со всей дури стукнула по Жозефине кулаком, — Чтоб ты сдохла!              Жозефина замерла — губы ее дрогнули, а на глазах выступили слезы, то ли боли, то ли обиды, Рене так и не смогла различить, — и она, осторожно уложив куколку на кровать, молча встала, и, подобрав юбки, выбежала из комнать, захлопнув за собой дверь.              Рене осталась сидеть на кровати, глядя в темноту комнаты, — облака закрыли тонкий месяц, и тьма окутала все вокруг, скрадывая вещи, укрывая ее холодным одеялом.              Казалось, будто она медленно проваливается в ад.        * * *