how much sorrow can I take

После смерти матери Хоук нельзя было появляться дома: стены опустевшего имения окончательно бы ее раздавили, это было понятно всем, включая Изабелу. Андерс предложил вернуться в клинику, самое уединенное место, которое он знал, но Фенрис предложил пойти к нему, и он, скрипя зубами, согласился с тем, что это было лучшей идеей из всех. Хоук — нет, Мариан — уверяла всех, что она в порядке, ей нужно только немного поспать, и через пару дней они смогут продолжить заниматься своими делами. Добыть ту эльфийскую штуку, о которой говорила Мерриль, навестить работорговцев в порту. Никто ей, конечно, не поверил. Она провела в подвале Фенриса неделю, опустошая запасы тевинтерского вина, затем вторую. Фенрис был с ней там, и он не пускал к ней Андерса, и это злило больше всего. — Я ей нужен, — прошипел он, пока они препирались в коридоре. Тихо, так, чтобы Мариан не услышала. — Пусти меня, эльф, если не хочешь, чтобы я тебя подвинул. — Ей нужен покой, — терпеливо отозвался Фенрис, загораживая собой проход на лестницу в подвал. Даже пьяный, он владел собой лучше Андерса. — Она сама знает, когда нужно остановиться. — Ты что, хочешь оставить ее одну? Ты вообще видел, какая она после этого? Она себя уничтожит. — Она — не ты. В словах Фенриса был смысл, но Андерс понял это не сразу. Еще оба они не поняли, что Мариан все это время стояла сзади и слышала. Через три дня она как будто пришла в себя. Андерс присматривал за домом — получалось у него плохо, но, к его облегчению, рядом оставались Бодан с его сыном, которые поддерживали порядок значительно лучше. Поблизости все время крутился мабари. Он первый услышал знакомые шаги и понесся к дверям с громким лаем. — Привет, — только и смог сказать Андерс, встретившись с ней взглядом. В собственном доме она выглядела чужой и неуместной. Возможно, наоборот, этот дом был неуместным — такой нелепо огромный и пустой, со всеми этими статуэтками, картинами и гобеленами. В них не было ничего от Мариан Хоук, вся ее жизнь умещалась в крохотном сундучке, привезенном еще из Лотеринга. Но эти стены — все, что осталось от ее семьи, и Андерсу полагалось уважать любое ее решение. Если она захочет тут остаться, так и будет. — Этот дурацкий портрет всегда тут висел? — спросила Хоук вместо того, чтоб поздороваться в ответ. Она разглядывала нарисованного предка так, будто впервые видела, хотя еще недавно проходила мимо него каждый день. Андерс пожал плечами: — Хочешь, вынесем его на помойку? Детишки в Клоаке будут рады. — Нет, я хочу сложить все это в самой дальней комнате. К счастью, их тут достаточно, чтобы выделить одну под склад. Остаток вечера они выносили все, что ей не нравилось, а не нравилось ей очень многое. Она остановилась только перед дверью в комнату матери, положив ладонь на ручку и так и не решившись нажать на нее, чтобы войти. — Знаешь, я ведь там так и не бывала ни разу с тех пор, как мы выкупили дом. — Можем оставить ее до лучших времен, если хочешь, — предложил Андерс, не уверенный, готов ли увидеть Хоук абсолютно разбитой. Хоук покачала головой. — Я должна увидеть. Пока… пока я ее помню. Андерс знал, что она уже почти не помнила Бетани. Спустя годы воспоминания о сестре остались какими-то фрагментами, и Хоук очень боялась, что однажды забудет ее совсем. Как-то она призналась, что не может вспомнить ее голос. — Тогда веди, я за тобой, — тихо ответил он, становясь за ее спиной. Хоук закрыла глаза и открыла их, только когда переступила порог. Ей все казалось, будто в комнате пахло лилиями — удушливый сладкий аромат проникал всюду, оставался внутри едким осадком, который ничем нельзя было вытравить. Она знала, что ближайшие недели проведет в попытках отмыть себя и дом от него. Лилии пропитали собой все, включая ее собственную спальню, и она нигде не чувствовала себя в безопасности — нигде, кроме проклятого подвала в доме Фенриса. — Ты тоже это чувствуешь? — спросила Хоук, на ощупь найдя ладонь Андерса, и он мягко сжал ее пальцы своими. — Кроме пыли, ничего, — отозвался он. — Я сошла с ума? — Не больше, чем мы все. Хоук обошла комнату, словно что-то искала, проверила все шкатулки и ящики. Обнаружив серебряную брошь с гранатами, засунула ее в карман: — Мамина любимая, — пробормотала она извиняющимся тоном, и очень нехотя добавила, — ощущение, будто я ее украла. Я никогда не заходила в эту комнату, это было мамино место. А теперь ее нет, и я забираю все, что принадлежало ей, потому что это не нужно больше никому. — Это нужно тебе. Больше Андерс ничего не сказал, и она не продолжала. Он помнил ее выражение лица, когда они почти потеряли Карвера, и сейчас все было иначе: никогда раньше ему не приходилось видеть ее такой потерянной. Хоук, всегда спасающая чужой день, его милая Мариан… если бы он только мог дать ей знать, насколько ему жаль. Она потянулась к нему сама, закончив с вещами. Взяла его за руку, прижалась, уткнувшись носом в плечо, сдавленно попросила прямо в мантию: — Не уходи от меня. Обнимая ее одной рукой, Андерс знал, что не сможет, даже если очень захочет.