3:17

Поздней ночью я наконец услышала хлопок двери гаража, тяжёлые шаги в прихожей и звяканье ключей. Сердце ёкнуло от радости и тревоги. Я вышла навстречу, уже широко улыбаясь. Джонни стоял, снимая пиджак. В свете прихожей он выглядел не просто усталым, он был выжатым. Тени под глазами были глубже, чем обычно, в плечах чувствовалось напряжение. Его взгляд скользнул по мне, задержался на лице на секунду, но никак не изменился. Не было той искры, нежности или страсти. Взгляд был абсолютно пустым. — Привет, — сказала я, не решаясь подойти ближе. — Привет, малышка, — ответил он. Его голос был простуженным от кондиционеров в самолётах и долгих переговоров. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Поцелуй был быстрым и холодным. От него пахло аэропортом, дорогим виски и чем-то горьким и металлическим, будто именно так пахнет стресс. — Как полёт? Как прошли встречи? — я засыпала его вопросами, следуя за ним в гостиную и чувствуя, как моя радость начинает опадать. — Полет длинный. Встречи изматывающие. — Он повалился в кресло, закинул голову на спинку и закрыл глаза. По векам пробегала мелкая дрожь. — Ничего нового. Цифры, контракты, фальшивые улыбки до боли в скулах. Я осторожно присела на подлокотник кресла и слегка обняла его. — Ты так напряжен… Хочешь, сделаю тебе массаж? — спросила я, всё еще пытаясь спасти ситуацию. Я дотронулась до его плеч, чтоб немного размять напряженные мышцы. — Не надо, Марго, — сказал он, не открывая глаз. Я отдернула пальцы, будто обожглась об его кожу. — Может тогда поужинаем? Я приготовила пасту… и вино уже открыла… Он медленно покачал головой. — Спасибо, нет аппетита. Я просто хочу тишины… и побыть одному. Эти слова ударили как гром. «Побыть одному». В нашем доме, после двух дней разлуки. Побыть в тишине, которая сводила меня с ума долгие два дня?! Внутри всё сжалось. Я вспомнила мамин голос: «Он, видите ли, скучал по свободе…» Нет, это не то. Это не он, это его состояние. Он же говорил про то, как мозг «отключается»… Но рядом с этим пониманием клубился мой страх: он меня не хочет, не хочет даже говорить со мной, я ему надоела. Вдруг мама была права? — Конечно, — выдавила я, — Я… я пойду приберу на кухне. Отдохни. Он не ответил. Просто сидел в кресле, погружённый в свои мысли. Я ушла на кухню к такой идеальной пасте, которая теперь казалась глупым, наивным жестом. Смотрела на неё и чувствовала себя дурочкой, устроившей праздник, на который никто не пришёл. Я убрала два нетронутых винных бокала обратно на полку и отпила вино прямо из горлышка, не зная, как себя вести дальше. Мы легли спать молча. Он принял душ и прилёг на свою сторону кровати, повернувшись ко мне спиной. Пространство между нами казалось огромным и холодным. Я лежала на спине, глядя в потолок, слушая его неровное, слишком частое дыхание. Я знала, он не спал, просто лежал в темноте, сражаясь с чем-то внутри. Я хотела прикоснуться, положить руку ему на спину, сказать «я здесь». Но боялась, что он вздрогнет, отшатнется. Что нарушу его хрупкие, невидимые границы. Где должна быть я, когда ему плохо? Имею ли я право быть рядом, если он этого не просит? «Еще немного, и твоя жизнь начнет вращаться вокруг него…». Что если это действительно так? Ведь сейчас мое состояние полностью зависело от его настроения, которое мне не удалось поднять. Утром он первым нарушил молчание. Я проснулась от звука кофемолки. Он стоял на кухне, одетый в тот самый халат, его волосы были мокрыми от душа. Он выглядел чуть собраннее. — Прости за вчера, — сказал он, не глядя на меня, наливая чёрный кофе. — Я был не в себе. Эти встречи… высасывают всё. — Всё в порядке, — ответила я, но мои слова прозвучали слишком холодно. Он кивнул, отпил из чашки, скривился — кофе был горьким и невкусным. Как и наше примирение. Этот выходной день прошёл в тяжёлой атмосфере. Он отсиживался в кабинете, отвечая на письма, разговаривая по телефону уставшим голосом. Я пыталась улаживать вопросы по фотостудии, но мысли путались. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку из-за двери его кабинета. Ждала, что он выйдет, обнимет, станет прежним. Но дверь не открывалась. Ночью я проснулась от того, что его место в кровати было пустым. Часы светились цифрами 3:17. Сердце упало. Я лежала, прислушиваясь. Ни звука. Тишина была густой и зловещей. Я встала и босиком вышла в коридор. Свет из-под двери кабинета был приглушённым. Я приоткрыла дверь. Он сидел в своём кресле у огромного окна спиной ко мне. Не работал, не читал. Просто сидел и смотрел в ночной Лос-Анджелес, на бесконечную россыпь огней, которые теперь казались холодными и безразличными. Его поза была абсолютно неподвижной, но в ней чувствовалось сильное внутреннее напряжение. Я не сказала ни слова, не спросила «что случилось?». Не стала лезть с утешениями, которые сейчас были бы фальшивыми и ненужными. Я вспомнила ту банку вьетнамского кофе, которую он показывал мне на яхте. «Пахнет чёрным перцем и шоколадом.». Кажется, в этом доме я тоже видела похожую. Я повернулась и пошла на кухню. В тишине ночи звук моих шагов казался оглушительным. Я нашла ту самую банку, достала ручную кофемолку и сосредоточилась на процессе: ложка зёрен, скрежет жерновов, аромат дыма и земли, заливающий кухню. Сварила кофе в турке, стараясь не перелить воду, не дать ему убежать. Получилось не идеально — слишком крепко, слишком горько, но это было совсем неважно. Я вернулась в кабинет с двумя чашками. Поставила одну перед ним на стеклянную поверхность стола с тихим, но чётким стуком. Он даже не вздрогнул, только его взгляд медленно оторвался от окна и опустился на дымящуюся черноту в чашке. Я села в кресло напротив, поджав под себя ноги, и взяла свою чашку. Не смотрела на него, просто сидела и пила этот отвратительный бодрящий отвар. Присутствовала, была здесь в этой тишине, в этом пространстве его личного ада, куда он никого не звал. Мы просидели так, не проронив ни слова, может, час, может, больше. Город за окном постепенно менял краски от чёрного к тёмно-синему, предвещая рассвет. И когда первые бледные полосы света только появились на горизонте, его рука, лежавшая на подлокотнике, медленно и неуверенно двинулась через пространство между креслами. Его пальцы нашли мои, обхватили ладонь устало, но крепко. В этом не было просьбы о помощи, просто признание: ты здесь. И я это чувствовала. Я не сжала его руку в ответ, не заговорила. Просто позволила ему держать меня. И в этом молчаливом контакте, в горьком послевкусии кофе на языке, в усталости, ломящей кости, было больше понимания и близости, чем когда-либо. Это была близость не вопреки трещинам, это была близость из-за них.