Часть 1

      В совонах, коих было великое множество по всей «стране утренней свежести», процветало конфуцианство, великое учение, которое тысячелетиями внушало людям уважение к старшим, воспитывало чувства благородства и доброты. Многие отпрыски аристократов постигали мудрость предков именно здесь. Вот и новое поколение учеников собралось в совоне «Пёнсан», чтобы пройти свой путь самосовершенствования под руководством чутких наставников.       Каждый новоприбывший ученик, чтобы попасть в совон, должен был пройти в Главные Ворота. Переступая их порог, ученик оставлял позади мир суеты, и открывал перед собой новый мир — мир гармонии, который ему лишь предстояло постичь. Стоило ученику сделать шаг через ворота, как он заведомо соглашался с табличкой, висящей над ним. Там крупными иероглифами было начертано «Врата возвращения к правилам».       И вот, переступив порог, первое, что видели перед собой ученики — главный лекционный зал. Если пройтись по всему двору совона, то откуда бы вы ни начали свой путь, всегда вернётесь к этому главному зданию. На козырьке его глазурованной черепичной крыши, каждый угол которой стремился ввысь, находилась чёрная табличка, где белоснежными изящными чертами была выведена надпись «Горы подобные ширмам». Горы… Каким иероглифом они обозначались знал каждый представитель благородного толку: «ш»-образный, с могучим пиком посередине, он как нельзя лучше подходил для этого священного места.       Этот иероглиф все никак не выходил из головы одного ученика этого Совона — Рю Сону́. Он сидел перед низеньким столом настолько долго, что спина окончательно сгорбилась, а голова начала гудеть. Животом он навалился на край стола, чтобы хоть немного разгрузить саднящие колени, которые вот уже несколько часов упирались в настил из бамбука. Но Сону всего этого не замечал: ничто не могло отвлечь его от работы, ведь мальчику казалось, что он нашёл свой путь.       Когда Рю Сону в очередной раз скользил черной тушью по бумаге, приподнимал кисть и смотрел на этот иероглиф, он видел не только его, но и целую историю. Он видел, как перед глазами проносятся тысячелетия, императоры, в пышных желтых одеждах, даосские монахи в скромных халатах из пеньки, и все они, хотя бы раз в жизни, писали тот самый иероглиф, что и он сейчас. От одной мысли об этом захватывало дух, и Рю Сону остервенело макал кисть в чернильницу и выводил одни и те же черты снова и снова, высовывая язык от усердия.              На первый взгляд могло показаться, что Рю Сону располагал иероглифы на бумаге довольно хаотично, но со временем из множества черт начала вырисовываться настоящая картина. Рю Сону складывал из иероглифов изображение гор. Каждый крохотный камушек, травинка, дерево на выступе валуна, всё это состояло из множества иероглифов разных размеров и оттенков чёрного: гора поближе была написана яркой тушью, а другая гора, что была чуть позади оказалась бледной, словно в тумане. Её Сону рисовал сильно разбавленной тушью.       Макнуть кисть в чернильницу, легко коснуться её края, позволяя лишней туши стечь, коснуться бумаги, провести черту, другую, третью, начать сначала — из этого сейчас состояла вся жизнь Сону. Именно поэтому он и не заметил отворившейся двери, не заметил твёрдых, уверенных шагов, и то, как они прекратились у резного шкафа для свитков. Стоило старым петлям скрипнуть, и Сону, чуть не подскочив от неожиданности, резко поднял голову. У шкафа стоял, не обращал на Сону никакого внимания Он. — Учитель, здравствуйте! — Сону поклонился, и чуть не ткнулся носом в ещё не подсохшую тушь, однако, ничуть не смутившись, продолжил не менее задорным голосом. — Учитель, Учитель, я, кажется, всё понял!       Учитель чуть поморщился от громких восклицаний, но всё же подошёл ближе и, к большому разочарованию Сону, начал свои обычные нотации: — Никогда не думай, что знаешь достаточно. Лучший путь к познанию — это осознание собственного невежества и постоянное стремление к учёбе. — Конечно, Учитель, я понимаю. Но всё же мне кажется, что… Что ко мне пришло внезапное озарение! Такое может произойти, разве нет?       Учитель вздохнул: — И всё же, истинный путь познания никогда не заканчивается. — Учитель, кажется, начинал терять терпение. — Смею полагать, что ты уже закончил прописи, раз у тебя есть время на рассуждения?       Глаза Сону загорелись от восторга и энергично закивал.       Учитель слегка наклонил свою голову и перевел взгляд на художества своего ученика, которые так и лежали на столе. Брови учителя вмиг сошлись на переносице, а лицо его приобрело чрезвычайно серьезное выражение. Однако, Сону был слишком поглощён собственными эмоциями, чтобы заметить это.       Сону с исступлением в голосе обратился к Учителю: — Учитель, вы не поверите! Представляете, я понял всю суть мироздания, эти иероглифы… — Сону широко распахнул глаза и ошеломлённо уставился на Учителя. Болезненное покалывание ощущалось на его щеке, она сильно горела, но боль была ничтожной по сравнению с разочарованием, которое охватило его. — Тебе было велено писать прописи, а не марать бумагу.       Сону заставил себя поднять глаза на Учителя. Такое выражение на Его лице — суровое и мрачное — Сону видел впервые: — Мало того, что занимаешься не пойми чем, так ещё и дерзишь? Как смеешь утверждать, что понял мироздание, всю необъятность которого даже великим праотцам осознать было не под силу! Это не познание, а гордыня говорит в тебе.       Сону опустил голову, вжав её в плечи. Губа его задрожала.       Учитель, видя это, продолжил диктовать: — Разве Конфуций, кого все считали великим, хоть раз говорил, что он велик? Разве хоть раз говорил тот, чьим словам внимали все мудрецы на протяжении тысяч осеней и вёсен, что написанное или сказанное им — непреложная истина? — Но я не пытался придать своим словам такой смысл… — жалобно прошептал Сону. — А как ещё их можно было понять? Знаешь, где находятся те великие бессмертные, кто достиг просветления? — На Небе. — Сону засопел и опустил голову. — А теперь посмотри вокруг. Может, тебе показалось, что гора Пёнсан обратилась в гору Пэнлай? Или может тебе крылом помахала белая ворона с перьями из шелка, и ты посчитал, что вознёсся?       Сердце Сону сжалось, как от удара острого меча. — Нет, Учитель. — Сону почувствовал, как в носу невыносимо защипало, липкий ком сдавил горло и ему стало тяжело дышать.       Будто чужими губами Рю Сону произнёс: — Я виноват.       Учитель коротко кивнул. — Да, хорошо, что ты осознал это. Однако, твоя вина состоит не только в гордыне. — Учитель подошёл ближе и коснулся сложенным веером подбородка Сону, заставляя его посмотреть на него. — Напомни мне, что завещал Рю Сонрён своим потомкам?       Сону тут же выпрямился и на одном дыхании выпалил: — Нет ничего важнее сыновьей почтительности и верности.       Учитель отстранился от Сону. Глаза его сощурились, и в них промелькнул непонятный огонёк: — Как думаешь, ты хорошо соблюдаешь наказ своего деда? Ты достойный потомок?       Учитель выглядел так, будто не ожидал ответа на свои вопросы, будто он уже заранее знал на них ответ, и только ждал, пока ученик с ним согласится. Рю Сону не выдержал испытующий взгляд Учителя и посмотрел вниз, по инерции наткнувшись на свои записи, и в тот же миг, как в его поле зрения попали писанные его рукой горы, жизнь его стала невыносимой. Его предок был величайшим человеком, на его счету немало книг, написанных его кистью, и немало поступков, достойных восхищения. Да что там, он прошёл войну и вышел оттуда победителем! Как же ты, желторотый Рю Сону, мог допустить мысль о том, что ты знаешь хоть что-то лучше, чем он? Разве ты ему хотя бы ровня? Если кому ты и равен, так это только самому плешивому ослу!       В следующий момент Сону осознал, насколько он ничтожен и мал. Он уже итак утопал в бездне своего стыда, но теперь на него навалился ещё один душевный груз в тысячу гын от осознания собственной наглости и невежества. Как это он сразу не заметил: если посмотреть со стороны на то, насколько он был горделив и не почтителен, то ничего кроме брезгливости и жалости его поведение вызвать и не могло. Если дух его предка и правда обитает где-то в этих стенах, то он точно в нём разочарован.       Сону зажмурился. Хотелось только одного — исчезнуть, прекратить существовать, чтоб не испытывать такое отвращение к себе. В его сердце проникла дурная мысль. «Что если постараться соблюдать в этом году церемонию почитания предков особенно тщательно, чтобы задобрить дух деда?». Но тогда он будет делать это не из искреннего почтения, а из страха, что призрак начнёт мстить, насылая болезни и неудачи на его род. И только Сону поспешил прогнать эту мысль подальше, как на её месте появилась другая: «Поступают ли так благородные мужи, когда сталкиваются с трудностями? Сидят ли они, дрожа и трепеща от страха при малейшей неурядице, как теперь сидит он сам?»       И самое главное.       «Позволил бы себе так сидеть его дедушка?»       Сону вздохнул.       Нет, конечно нет.       Сквозь него прошла ещё одна волна удушающе горького сожаления, но в этот раз она принесла с собой не столько стыд, сколько решительность.       Рю Сону поддался душевному порыву, бросился от стола в ноги Учителю, и лёг в земной поклон. Склонив голову до пола, Сону смиренно прижал лоб к самой земле, сложив ладони чуть дальше, сознательно не позволяя себе положить лоб на их тыльную сторону, считая, что ему теперь полезно было бы страдать в любой мелочи. — Учитель, Ваш ученик вёл себя недостойно, чем оскорбил Вашу честь, — при этих словах голос Сону дрогнул, но тут же переменился на твёрдый и просящий. — Я знаю, что не заслужил Вашего расположения и прощения, но…       Сону замолчал на несколько мгновений, будто собираясь с духом, и наконец-то сказал то, что так толкал его сказать долг: — Умоляю, накажите меня! Это меньшее, что я могу предложить, чтобы искупить свою вину…       Учитель молчал, принимая решение. Через некоторое время голос Учителя нарушил тишину. — Встань.       Сону вздрогнул, и начал выполнять приказ, стараясь вести себя лучше, чем когда-либо. От страха впасть в немилость Учителя, Сону машинально начал подниматься как можно более почтительно: вначале приподняв корпус, он выставил правое колено, опёрся на него сложенными ладонями, выпрямился, придерживая рукава одежд. Только после этого Сону осмелился поднять взгляд.       Когда Сону поднял глаза, то оказалось, что Учитель стоял прямо перед ним: — Будь по-твоему.       После этих слов Учитель резко развернулся, и, не глядя на Сону больше ни секунды, пошёл к двери. Перед тем как переступить порог, он бросил через плечо: — Я накажу тебя.       Под ногами Учителя едва заметно скрипнуло дерево, и он скрылся из вида. Спустя несколько мгновений, когда нельзя было уже различить шелест Его одежд, расслышать Его шаги, стало невероятно тихо.       Сону остался один.