Омут памяти

Воспоминания

***

Щелкая спичками он сверкает своими красными глазами. Страшно представить что эти глаза поведали за всю жизнь, сколько тайн узнали и сколько им еще придется узнать; запечатать навсегда в тканьевый мешочек и отдать в чужие руки.   —Ты куришь и очень много. — Как  и большинство в доме  — Ты вредишь себе  — И что?  Седой помогая себе закидывает ноги под себя и потеплее укутавшись в шерстяное одеяло принимается за работу. Сегодня комната не принимала странный оттенок зеленого, не окутывала себя чарами и колдовством альбиноса. Сегодня комната была по ту сторону чужих глаз.  — И чего тебе не сидится у себя?  Наконец-то перебивает тишину Седой.  Он редко начинал разговор первым.  Обычно тот кто приходил уже знал чего хочет от седовласого, и не копошился долго в порога комнаты №10. А Холера воспринимавшая начало разговора без повода за оскорбление, всегда молча сидела  и ждала подходящий момент.  Такие моменты редко она улавливала, по большей степени навестив логово Крисуна, покидала его не оставив ни следа.  Что отвечать в такие моменты? Правду или соврать? Хоть какую ложь она может сказать, если и сама неведает цель визита?  — Мне не сидится, потому что все остальные сидят, — тихо ответила Холера, слегка пряча глаза. В голосе сквозила скрытая ирония, но и тяжесть. Седой, не дождавшись продолжения, затянулся, оставив клуб дыма растворяться в воздухе. Он всегда был таким — молчаливым, почти невидимым. Это было его искусство: оставаться в тени, поглощая чужие мысли и чувства, но никогда не давая взамен ничего конкретного. Он был чем-то вроде старого механизма, который давно потерял смысл работы, но все еще тикал.  — Тебе нужно больше воздуха, — сказал он, и это прозвучало как приговор. — Или ты пришла узнать, что я думаю? Холера откинулась назад, ее взгляд на мгновение утратил фокус, как если бы она искала ответ в пустоте. — Ты все знаешь, Седой, — наконец произнесла она, — все, что мне нужно, ты сам знаешь. Ты всегда знал. Он не ответил, лишь коснулся бычком пепельницу, лежащей на его коленях, и снова затянулся. В этом было нечто странное, почти неестественное. Пустой разговор двух пустых сосудов. Она — которая все существование в Доме пытается вытрясти остатки пыли, и он — мертвый разум всего вокруг.  — Знаю, — после паузы произнес он. — Но даже если я знаю, это не означает, что я должен сказать. Она тяжело выдохнула. Конечно было очевидным что этот разговор никогда не приведет ни к чему. Будто в пустоту уходят все его ответы и указания. Будто все что она хочет изменить следуя инстинктам приводит к одному — к нему. Но в этом Дома пустота — единственная вещь, которая никогда не изменится. К этому нельзя привыкнуть, но со временем перестаешь это замечать.  — Ты всегда так говоришь, — тихо произнесла Холера, обводя взглядом старые, покопченные стены комнаты. — "Знаю". А что ты с этим знанием делаешь? Ты просто сидишь, куришь и ждешь, пока все сами решат, да? Когда Череп перекинет тяжелые ботинки через порог и откинув нож в угол комнаты станет перед тобой и спросит: «что дальше»? Седой, не отрываясь от своей работы, взял новую спичку и медленно поднес её к сигарете. — Люди всегда сами решают. Ты этого не понимаешь? Холера улыбнулась, но её улыбка была жалкой, как зимний ветер. Она подошла ближе, будто хотела заглянуть в его глаза, увидеть, что скрывается за этим взглядом, но Седой не поднял головы. На мгновение ей даже стало легче от этого. Снова встретиться с винными глазами парня — равно что потонуть в море. И горечь, и страх.   — Молчать — это тоже способ говорить, — продолжил он, наконец, поднимая глаза. Его взгляд был настолько усталый, что казалось, он уже давно не ждал от жизни ничего. — Иногда молчание — единственная правда, которая есть. Всё остальное — иллюзия. Иллюзия…  Половицы скрипнули. За окном безжалостная вьюга ударяла в стекла, било и по черепице. — Почему ты не уходишь? — спросил Седой. В его голосе не было намека на раздражение. Холера сделала шаг назад и, застыв на месте, тяжело выдохнула. — Ты всегда меня пугаешь, Седой. Ты пугаешь меня тем, что ты ничего не ждешь. — Невозмутимо открыто проговорила она. Признание перед тем, чье лицо прячет всегда за шалью, чтобы не видеть. — Люди боятся пустоты, Холера. Ты тоже боишься. Но пустота — это не зло. Это просто... место, где не существует желаний. Где не существует страха. И что я могу ждать в месте где время течет плавно? — А ты действительно веришь в это? — — Конечно, — сказал Седой с таким же спокойствием, как если бы это было самым естественным утверждением в мире. — Я давно в это верю. Если бы ты могла перестать бояться, ты бы тоже поняла. Но тебе нужно больше времени. Ты ещё не готова. Холера молчала, застыв в нерешительности. Её взгляд скользнул по комнате, по трубкам, пепельницам, окуркам, что везде валялись. В её голове было что-то похожее на шум, на бесконечное движение, но когда она пыталась сосредоточиться, всё исчезало в пустоте. — Ты снова будешь молчать? — спросила она с тенью усталости в голосе. — Ты даже не хочешь сказать мне, что я должна делать. Ты ведь видишь, что я не знаю, чего хочу. Ты видишь, что я потерялась, и всё равно не скажешь ни слова. — Что я могу сказать? — Седой поднял глаза, но его взгляд был далёким, как у человека, который уже видел всё, что ему нужно было увидеть. — Ты уже знаешь, что делать. Ты просто не хочешь этого знать. Холера закрыла глаза, как будто пытаясь вернуть себе контроль. — И что мне делать, Седой? Что мне делать, когда я больше не могу найти в себе силы двигаться дальше? Он усмехнулся, но эта усмешка была полна горечи. — Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что делать? Чтобы я решил твою судьбу? Это не моя роль, Холера. Ты сама себе судьба. Ты сама себе ответ. *** В Могильнику лампы освещали тусклым, желтым, режущим глаз светом. Со времени их поменяли как и большую часть мебели.     — Не переживай, заходи. Можешь расставить вещи как захочешь, палата будет вся твоя.  — Я навсегда здесь?  — Ну что ты… — говорит мягко мужской голос, — конечно нет. Врачи тебя вылечат и ты сможешь присоединиться потом к остальным девочкам в доме.  — Тут только девочки?  — Мальчики тоже есть, но они находятся в другом крыле. Тебе там не стоит находиться, они слишком энергичные.  — Как вас зовут?  Мужчина в коричневом пиджаке улыбнулся: — Зови меня Лось. Лось был первым человеком которого я встретила в Доме. Он был вежливый, добрый и мудрый. Правда Лось не всегда навещал меня. Он больше заходил к мальчику в соседней палате, который время от времени являлся в тусклом Могильнике. Я не знала его. Не знала ни как его зовут, и не то что с ним не так. — Холера? Почему именно Холера? — Не знаю. Может потому что я постоянно цепляю разные болячки? Большая мужская ладонь упала на девичую голову и по-отцовски погладила. Этот жест будто отколол в ее душе маленькой кусочек. Настолько маленький что его хранить было сложно и больно. Особенно больно стало, когда Лось навсегда перестал появляться в лечебном крыле. А после вовсе исчез… Моим воспитателем оказалась Кафка — пожилая женщина в строгом костюме напоминающая собой монашку или ту самую матушку Анну из слухов Дома, про которую я со временем была наслышана.Постоянно серьезная и строга ко всему Кафка являлась приспешником Дьявола. Поговаривали, что кто как не она имеет с Нечистым крепкую связь и ее душа давно продана ему в обмен на мудрость, долголетие и силу. О какой силе идет речь? Тут многие заблуждаются. Точный ответ никто не даст, возможно, и сама приспешница не сможет. Её поручили наблюдать за комнатой «13-Б» и еще одними девочками. На благо большую часть времени мы с ней не виделись. — Твоя работа это молиться Богу и просить у него прощения за все грехи. Твои руки, рот и твоя душа — всё тонет в грязи! Бедное дитя, почему ты не хочешь спасение для себя? О каком спасение ты говоришь? Что в твоем понятие Рай, а что Ад? Если я грешу через слова и действия, то как мне избежать греха в своих мыслях? Парни часто грешны своими похотливыми мыслями. Для них нет черты. А что на счет девчат? Ведь юный разум не может бороть естественное… Если не послушаешь, то получаешь линейкой по руках, и так каждый раз. Потом снова перед глазами стены «родного» Могильника. На этот раз на месяца два так точно. Смещение костей штука не из приятных и не самых терпимых… Лечению тяжело поддается. Каждый раз видя странные эмоции Пауков, думаешь о всяком. К этому нужно привыкнуть. *** Седой сидел на полосатом матрасе покуривая свежо скрученную самокрутку. Рыбки в аквариуме наблюдали за хозяином изящно плавали возле своих самодельных домиков. Из всего что было в комнате их аквариум был наиболее привлекательной точкой, хотя пару потеков на стекле все же было да и вода знатно помутнела. Седой в последнее время наплевательски отнеся к ним несмотря даже на свою любовь к "подопечным" — по другому их замесил в комнате Сиреневого Колдуна пояснить я не могу.   С противоположней стены что вела на улицу гудел веселый крик. Мальчики решили сделать чемпионат по метанию старых винтовых пластинок, которых применить в Доме по-другому было нереально: единственный проигрыватель сломался полгода назад.   В комнату постучали отвлекая Седого от своего занятия.  — Моль? — Он взглянул на седую макушку с тонкой оправой на носу. — Проходи.  Девочка младше его на пару лет была невысокого роста из постоянным тусклым видом; на плечах постоянно висела шаль, такая которую носят по большой степени пожилые дамы.   Девочка без колебаний прошла внутрь помещения закрывая тихо за собой дверь. К поясу юбки был привязан небольшой мешочек из уже чем-то содержим. Как только она взяла его в руки он неприятно шуршал и скрипел.  — Принесла, то что просил?  Спрашивает Седой глядя на мешочек. Дым из самокрутки медленной струйкой летит в открытую форточку к бесящему крику. Моль тем временем поспешно выкладывает «сокровища» которые добыла для хозяина комнаты: разноцветные камушки разных форм, кусочки фарфора (скорее всего из какой-то разбитой фазы), перья птиц, жуки и зубы мертвых животных — наиболее противное из всего что девушки приходилось собирать.  — Как они работают? — Спрашивает она.  — Амулеты? Если будешь верить в них, то сама поймешь их принцип работы.  Альбинос рассматривал каждую вещь внимательно. Что-то откидывает в сторону, что-то подправляет под свой лад. Искоса кидает взгляд в сторону девушки и недовольно качает головой.  — Откуда? — Указывает на желто-красное перо — Попугайчик. Обменяла в Матроса на брошюры.  Ее интерес привлек веселый крик ребят. В отличие от Седого девушка не выходила во двор по иной причине — остеопороз. Большое время та проводила в Могильнике с различными переломами костей. Обычный легкий удар и уже на том участке глубокие темные гематомы. С приходом сумерек девушка выходила на крышу и наблюдала за звездами. Приятное и тихое время, когда никто не может потревожить. Как бы там не было Моль завидовала тем девушкам из своей комнаты, которые могли свободно проводить время в больших группах.  — Сделай мне амулет, — резко сказала она не отводя взгляд с окна, — такой чтобы придал мне силы и укрепил кости.  — Ты знаешь правила.  — Пожалуйста…  Выдох дыма. В комнате нависает тишина.  Рыбки всё еще наблюдают за ними.  Седой тушит окурок об пепельницу.  — Ладно. Я подумаю. Как ни как ты моя крестница, поэтому возможно сделаю исключение.  Моль радостно улыбается. Замечая это Седой добавляет:  — Я сказал «возможно», так что не особо радуйся. И помни об этом знать никто не должен.   Пальцы тянутся к тумбочке на которой новая партия самокруток.  — Ступай.  Говорит он и поджигает кончик курева.  Комната снова наполняется дымом.