С Новым годом!

      — American boy, American joy, American boy for always time, American boy, уеду с тобой, уеду с тобой, Москва, прощай! — я почти перекрикиваю колонки, пою отвратительно и фальшиво, с сильным русским акцентом, а в душе пустота пляшет канкан и готова уйти в запой.       На меня все смотрят, тоже подпевают припеву, я ищу в зале его глаза, но натыкаюсь только на углы безразличия.       А потом, будто случайно, все-таки вижу его — стоит чуть поодаль, разговаривает с нашей, казалось бы, общей подругой, они смеются. Пятый раз за вечер, а ведь сейчас нет и полуночи.       Он бегал от меня вот так все время до сегодняшнего вечера, просил, якобы из соображений того, что хочет просто отдохнуть, пересекаться поменьше, не афишировать наши отношения (хотя, какой смысл, на осенней смене все всё поняли, до зимы дошло до всех, даже для тех, кто нас лично не знал!), говорил, что мы можем на тихом часу переписываться — и не написал ни строчки, даже на то, что писала я, не ответил.       Я думала, что дело всё в том, что мы оба устаем в лагере, что не до переписок и не до разговоров, но находил же он время на меня пару месяцев назад, где же оно теперь?       Песня заканчивается, все рассаживаются по местам, на телевизоре в столовой включают бой курантов.       Я хватаюсь за последнюю соломинку, ищу его в зале, подбегаю, улыбаюсь, поздравляю с праздником, начинаю перечислять мои ему пожелания — и они все разбиваются об его сухое, как мертвый лист под снегом ответное «С Новым годом».       А потом, буквально через пару каких-то жалких секунд, он вновь общается с нашей, уже, кажется, совсем не общей подругой. Я все понимаю. Она и старше, и увереннее, и ближе к нему как-то, в конце концов, о ней за спиной не шепчутся. Я все-все понимаю.       Добил меня, бегущую к корпусу прочь из столовой гололед, положивший меня на обе лопатки в самом прямом смысле. Я чертыхаюсь, поднимаюсь еле-еле в свою комнату, успеваю подумать, что хорошо, что соседки мои еще там, празднуют. По старой привычке сруливаю в туалет и кричу, громко, наверное, безумно и страшно, из-за слез я не вижу ничего, даже собственных рук, размазываю тушь по еще недавно даже можно сказать, что красивому лицу. Я понимаю, что все должно было кончиться так, что чудаков никто не любит, что надо было слушать своего ангела — но все равно реву громко и горько, боясь, как бы не услышали. Я убежала только потому, что поняла эту истину ещё в четвертом классе — плакать на людях никогда нельзя, они начнут думать, что ты слабая. А того, к чьему плечу я могла бы прижаться, у меня, наверное, ещё долго не будет, если не никогда. О парне уже и речи не идет, но даже подруги в жизни-то больше нет, и все мои рыдания слышат стены в туалете.       Потом, через пару часов, когда, наверное, половина воды из организма вышла слезами, я взглянула на себя в зеркало. Тушь смылась слезами без остатка.       Я иду плакаться товарищам по переписке, как и обычно, про себя подумав, что так должно было стать все равно.