Тик-так. Тик-так. Не слышно.

      Маленькая белая коробочка почти не выделялась на поверхности такого же белого гладкого и едва поблёскивающего стола. Лишь небольшой красный переключатель создавал некий контраст — иллюзию разнообразия.       Рубинштейн, пальцы которого иногда будто лениво касались этого незамысловатого механизма, сидел без какого-либо блокнота, ручка с карандашом также остались где-то за дверьми его наглухо закрытого кабинета. Но излишне спокойный взгляд Рубинштейна записывал не хуже других устройств: доктор предельно внимательно наблюдал за глазами Сергея, как их цвет менялся, одновременно с этим преображая и самого человека.       Сергей заменялся Птицей. А Птица, будто нехотя, снова становились Сергеем.       Прямо позади пациента висели круглые часы, но их тиканье нельзя было услышать даже всё подмечающему Рубинштейну. Сергей мычал, пытался кричать, но кожаный ремень, служивший кляпом, мешал ему это сделать. Забавная вещь, как иногда думал о ней Рубинштейн: все пациенты вечно пытаются её выплюнуть, не понимая, что иначе останутся без зубов.       Рубинштейн привычно избавился от этой мысли, всё высчитывая про себя, сколько секунд держится Сергей, а сколько — Птица. Двадцать у первого, тридцать у второй. Двенадцать у первого, шестнадцать у второй. Десять у первого, тринадцать у второй.       Интервалы становились всё короче, но ясным оставалось одно — Птица не собиралась уступать человеку. Конечно, в кармане белого халата Рубинштейн всегда держал пару красных таблеток, но какой научный толк в подобном заглушении этого феномена? Поэтому он просто следил дальше, иногда уменьшая, а иногда, наоборот, увеличивая количество вольт, поступающих в голову Сергея через незамысловатый прибор с присосками, что покрывали его виски и прятались за засаленными потом ярко-рыжими волосами. С недавних пор к этому устройству добавился кожаный ошейник, что не позволял Сергею биться головой об стол. Больше не позволял. Всё же с прошлых раз на его лбу и скулах всё ещё оставались глубокие порезы и фиолетовые, с лёгкой желтизной синяки.       — Ну что ж, Сергей, — Рубинштейн понизил уровень тока так, чтобы мужчина меньше мычал и мог расслышать каждое слово. — Сейчас вы — Сергей. Вы отдаёте этому отчёт?       Сначала — взгляд, полный злобы и отчаянье. Затем — медленный робкий кивок.       — Это замечательно, Сергей, просто отлично. Я бы хотел провести ещё один эксперимент, — он сделал небольшую паузу, проверяя цвет глаз Сергея. Всё ещё голубые. — Но мне придётся принести зеркало.       Новая волна сдавленных криков окутала помещение с ещё большей силой. Рубинштейн даже не шелохнулся, лишь побарабанил пальцами правой руки по столу, выжидая последней попытки Сергея закричать.       — Но это необязательно делать сегодня, верно? — спросил он у пустоты, на которую смотрел сквозь Разумовского. — Мы ведь можем перенести это на завтра. Если вы, Сергей, конечно, будете не против дать мне больше информации. Вы много молчите последнее время. Нехорошо.       Короткая молчаливая пауза нагнетала всё вокруг, избегая лишь Рубинштейна. Он знал, что говорить, как говорить и когда говорить. Знал, что вытаскивать яркие таблетки из халата ещё рано, а вот предложить закончить этот эксперимент — уже вполне можно. Сергей Разумовский никогда не был идиотом и всё прекрасно понимал, но когда твой рот закрыт кожей, руки едва могут подняться с колен, а голова не двигается больше пяти сантиметров в сторону, у тебя есть лишь одна надежда на нечто, подобное спокойствию, и ради неё придётся соглашаться на все поставленный условия.       Сергей едва кивнул, тяжёло выдыхая воздух через нос и крепко-крепко щуря глаза.       Рубинштейн провёл пальцем по красному переключателю. Сергей издал последний невнятный всхлип и повалился на спинку прикрученного к полу стула. Упасть на пол по своей воле у него возможностей не было.       — Тогда… на сегодня у нас всё, — глухой голос Рубинштейна отразился от каждой гладкой стены помещения и попадал Сергею прямо в измученный, ещё горячий мозг. — Сейчас придет Софочка и перевезёт вас в вашу палату.       Говорят, что человек способен привыкнуть ко всему: к отчаянью, боли, ненависти. Невероятное умение всегда приспосабливаться к обстоятельствам — воистину важный человеческий навык.       И в те редкие моменты, когда Сергей Разумовский ещё мог осознанно думать, его посещали мысли о том, что доктор напротив готов сделать что угодно, лишь бы лишить его этой способности.       И, надо признать, у него это получалось.