Часть 1

Холодными ветрами укрывала ранняя осень мрачный город. Мужчина посильнее запахнул черный плащ и, поморщившись,  ускорил шаг. Случайные прохожие, волей Божьей оказавшиеся на улице, при виде него почтительно кланялись и, торопливо отводя взгляд, старались побыстрее уйти. Скрыться в сырых, отдающих застаревшей гнилью, переулках, свернуть на другую улицу, зайти в ближайший дом, - сделать что угодно, лишь не видеть того, кто охраняет их покой и ищет колдунов. Того, кто одним своим существованием напоминает о темных силах. Унылые улицы, сменяющие друг друга, внешне не отличались друг друга - он ориентировался здесь по сложившейся привычке, не отличая, в общем-то, одну от другой. Он поморщился. Сквозняк добирался до тела даже сквозь свитер и толстый форменный плащ и заставлял вздрагивать. Дорога петляла, битый камень под ногами уже привычно мешал идти. Ветер завывал. Весь мир будто советовал разворачиваться и возвращаться домой, плюнуть на надоевшую службу и не выходить сегодня на улицу. Мужчина поморщился и криво усмехнулся последней мысли. В знаки он, как ни странно, не верил. Святую инквизицию не должны пугать чужие угрозы и смутные символы. Она должна разить своим праведным гневом нелюдей, обладающих темными силами. Никак иначе. Его собственное мнение никого не волновало, пока он держал его при себе. Скажи же он что-нибудь иное - в лучшем случае, вылетел бы на улицу с волчьим билетом, в худшем - оказался бы на костре с теми, кого ловил. Все дороги ведут в инквизицию, - криво усмехнулся он, подходя к массивному каменному зданию, лишним изваянием застывшим на центральной площади. На фоне покосившихся деревянных домишек, заполнявших почти весь город, здание инквизиции выглядело чужеродно и пафосно. Своей мощью и величием оно должно было внушать уважение и почтение, на деле же - люди, в большинстве своем, испытывали лишь страх и старались как можно незаметнее отвернуться. Пройдя по каменным ступенькам и лениво переговорив с задремавшим дежурным, мужчина пошел по коридору. Чтобы тут же наткнуться на взбудораженного коллегу. Сэм, паренек, которого взяли на службу дней семь назад, налетел на него, едва не сбив с ног. Ожесточенно жестикулируя, едва не заехав инквизитору по лицу, он энергично, с плещущим через край энтузиазмом, без предисловий заявил: - Там ведьму поймали! Настоящую! Ее ночью приволокли, допрашивать будут! Еще не знаю кто, не выписали распоряжение. Представляешь, с виду девка как девка, только худющая и глазища злые, как у собаки цепной, и не скажешь, что нечисть. На меня как зыркнула, чуть не убила на месте, тварь... Мужчина, мысленно поморщившись, поднял руку и медленно, четко произнес: - Не части. Что я должен с этим сделать? Парень оторопело замер, неуклюже махнул руками и выдал: - Не знаю, но ведь поймали же нежить... Инквизитор махнул рукой и прошел мимо, оставив Сэма без ответа. *** Она сидела у покрытой мхом и гнилью стены, спокойно опираясь спиной на холодный камень и закрыв глаза. Длинные массивные цепи, сковывавшие худые запястья, неприкрытые старой рваной одеждой, смотрелись нелепо. Словно ошейник волкодава в спешке одетый на месячного щенка. Она не дернулась, не подняла головы, не открыла глаза, услышав его легкие шаги, замершие у клетки. Не отреагировала никак, игнорируя служителя света, пришедшего по ее душу, в ее клетку, к ней, связанной литыми цепями, которыми дикого зверя сдержать можно было бы. Инквизитор ждал. Он толком не понимал, зачем пришел, просто где-то внутри теплилась мысль, что так нужно. Билась, не давая покоя, заставляя передвигать ноги, механически идти вперед. Он неторопливо, словно в первый раз, рассматривал влажные стены, забитое стальной решеткой окно, прогнившую скамью, стоявшую слишком далеко, - прикованный не смог бы до нее дотянуться, и битый, кровью окропленный камень. Взгляд его упал на ведьму. В неровном свете, неуверенно, робко падавшем из маленького окна, ее лицо, умиротворенное, спокойное, казалось лицом мертвеца, которого уже не трогают мирские заботы, людская суета, повседневные проблемы, кажущиеся мелочью в общем потоке жизни... Худая, угловатая фигура, впалые щеки и выпирающие скулы вкупе с неживой бледностью, темными мешками под запавшими глазами и бурыми следами кровавых слез, ставших ее погибелью. Инквизитор втянул воздух и поморщился. Он невольно ловил исходившие от нее волны холодной ярости и слабые-слабые - ледянящего душу страха. Не изменившись в лице, он закрыл глаза, сам не понимая, что творил - то ли сосредотачивался на ощущении чужой боли, то ли пытался отогнать ненужное, неестественное знание. Собственное умение читать эмоции, видеть сокрытое в глубине чужой души, ловко выворачивать наизнанку то, что люди прячут от взоров лишних и берегут пуще золота, способность, проклятая сотни раз, с раннего детства пугающая, заставившая стать вечным одиночкой, повзрослеть раньше времени, показывало все думы тайные девчонки, пытающейся казаться спокойной. - Боится, - подумал он, открывая, наконец, ржавую решетку, и бесшумно заходя внутрь, - Не глупая. Ведьма не дернулась, словно его здесь не было, словно ее саму не держал безразличный металл. Словно она была не пленницей, не гостьей даже, - хозяйкой, мирной, спокойной, но самодостаточной, холодной и уверенной. Ничуть, - вновь подсказал услужливый внутренний голос, всей кожей он ощущал этот страх, безысходный, мертвый, усталый, пропитавший это место, проклявший его, пускавший беспокойные мурашки по тонкой коже, заставлявший озираться и ждать засады. Страх - ее и тех, кто был здесь раньше, погибших, оставивших после себя лишь цепкий холод могильной камеры да брошенные перед смертью проклятья, пожелания гореть огнем безжалостным, унесенные ветром да потонувшие в грязном дыму. - Как твое имя? - хрипло заговорил он, проглотив липкий комок чужой боязни. Ведьма открыла глаза, окинув инквизитора ленивым взглядом, в котором - он чувствовал, - притались страх и ненависть, и, негромко натянуто рассмеявшись, спросила: - Зачем оно тебе, инквизитор? Стоит ли проклятая ведьма, которую притащил сюда тот, кому она посмела отказать, того, чтобы знать ее имя? Помедлив, он чуть присел, продолжая смотреть в ее глаза - серые, темные, будто туча грозовая, плачущая диким ливнем, уносящим жизни людские и приносящим силы растениям да зверью лесному, и тянущие, тянущие вниз, за собой в эту бешеную пучину эмоций, скрытых ото всех, кроме него, - и негромко произнес, сам не понимая, почему несет подобную чушь: - Быть может, пронесёт. Сможешь доказать, что не колдунья? Она рассмеялась, хрипло, безжизненно, будто ворон лесной при смерти: - Как, господин Инквизитор? Вы сами в это верите? - девчонку словно прорвало. Она дернулась ближе, цепи, громыхнув, натянулись, ее лицо, все еще мертвенно-бледное, ожило, появилось в нем, что-то характерное живым, жизнь ценящим и остервенело за нее цепляющимися. - Вы верите в то, что меня оправдают после этих гребанных кровавых слез? После того, как меня уважаемый человек, - голос ее сочился змеиным ядом, - ведьмой при всем честном народе назвал? В словах ее яростных была правда, они оба это знали. Не после крови, полившейся из ее глаз, человеком ей слыть. И ребенок знает, что это - главный признак, отличающий нежить от людей. Старцы говорили, что кровь их нечиста, и тело ее не держит, хочет избавиться от гнили и избавить мир от нелюдя. Ему бы уйти отсюда, неважно почему, не должен же он ей что-то объяснять, в конце концов. Вспомнить бы байки коллег о потерявших от чар голову, окрестить ее тварью и уйти, плюнув в нее напоследок. Она же ведьма, что ей его презрение? Не человек же. Он не мог. Смотрел в глаза ее бездонные и тонул в густом дыме от костра, в котором гореть ей завтра под улюлюканье радостного, по-шакальи скалящегося народа. Гореть и проклинать его, их всех, и слезы свои алые с собой пеплом уносить... Что-то холодное легко коснулось щеки, прошло вниз, по губам, к подбородку... Дотронулась она меня, что ли? Как?.. Воспоминания захлестнули с головой, накрыли волной, перед глазами поплыло, спины коснулось что-то твердое, сознание обуяло чувство легкости, уносящее куда-то вдаль, подальше от жестокой реальности и прикованной ведьмы... Мужчина в гражданском, статный, высокий, но молодой, еще почти парень, стоял посреди дорого обставленной комнаты, ожесточенно жестикулируя, и кричал. От голоса его звенело в ушах, тряслись стекла в окнах, казалось, даже дом ходуном ходил. В угол, как нашкодивший зверек, забилась девчонка. Худая, патлатая, темноволосая, еще подросток. Инквизитор с некоторым сомнением узнал в ней ведьму, сегодня утром пойманную. Она мелко дрожала, кажется, стараясь даже не дышать, ее сжатые в кулаки руки тряслись, и губы мелко дрожали. Он чувствовал исходивший от нее животный страх, крепкую ядреную ненависть, чуть разбавленную яростью. В глазах ее застыли непролитые слезы. Этого просто не могло быть, но на столе лежала стопка газет двенадцатилетней давности, и письма, подписанные тем же годом. - Сколько еще ты будешь кровь нашу пить, сучка? Холодно ей! Ты никто здесь, всего лишь дочь слуги, давно сдохшего в какой-то подворотне! Если жене моей хочется тебя здесь видеть, то это не значит, что такая же, как и мы, шавка!... Голос его дрогнул. Тумба, стоявшая рядом с забившейся девчонкой, оторвалась от пола и полетела в кричавшего, сбивая его с ног, но не останавливаясь и продолжая нести тонко заверещавшего паренька прямо в коридор. Инквизитор обернулся. Девчонка, проводившая тумбу невидящим взглядом, крупно вздрогнула и сорвалась с места. По лицу ее худому текла одна мелкая, словно бисер, кровавая слеза, оставлявшая за собой характерный бурый след... Воспоминания летели перед глазами калейдоскопом, сменяли друг друга. Толпа людей, собравшаяся вокруг худой, темноволосой девушки и двух высоких парней. Лица у них были злые, наглые, самодовольные. Один развязно шагнул к похожей на дикого зверька ведьме и, окинув оценивающим взглядом, попытался схватить. Девушка дернулась, проворно отскочила в сторону, как коза, и замерла. Огромная, обломанная ветром ветка летела в еще не понявшего ситуацию парня. Толпа взвыла. Надо вынырнуть. Оно меня затягивает. Мысль била в виски, сознание свернулось клубком чужих ощущений, страхов, ошибок. Отражение чужой жизни вытягивало силы, заставляло смотреть, сопереживать, понимать девчонку, ударившую обидчика, ведьму с кровавыми слезами... - Надорвались, господин Инквизитор? Голос, резкий, режущий плывущую реальность, словно заточенный клинок, оборвал цепь чужих воспоминаний, прекратил видения пока еще теплющейся в этом худом теле жизни и вытянул на поверхность. Ведьма смотрела на него непривычно весело, чуть склонив голову. Черные пряди, упавшие на лицо, темнели на бледной коже. Серые глаза сверкали, отражая хмурый уличный свет, попадавший в темницу сквозь окошко. Он машинально облизнул влажные губы. По языку неожиданно раскатился тошнотворный вкус соленой меди, и Инквизитор крупно вздрогнул. Она с нескрываемым интересом проследила за быстрыми движениями его языка и невинно улыбнулась. - Вытрите лицо. У ваших коллег возникнут вопросы. Инквизитор провел ладонью по щеке. Кровь, еще свежая, темная и теплая, скатилась по пальцам вниз и с тихим стуком ударилась о каменный пол. Он бездумно проводил ее взглядом и сжал ладонь. Разжал. Кровь не исчезла, напротив - растеклась на бледной ладони алым пятном. - Не знала, что при приеме в инквизицию не проверяют на магию. Что-то изменилось. Он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Сейчас она казалась живой, даже несмотря на болезненную внешность и дышущую в спину смерть. Мимика ее стала ярче, богаче, глаза блестели, сухие потрескавшиеся губы кривовато улыбались. Страха больше не было, да и ненависть испарилась. Он чувствовал лишь ее интерес и любопытство. - Проверяют. Считают, что нечисть не сможет в церковь зайти. Мы туда приходим - вот и вся проверка. Он поднялся на ноги, стал методично отряхивать плащ, думая, что можно сказать ведьме. Ей терять нечего, все равно умирать, так что сдаст, как пить дать. Словно прочитав его мысли, ведьма не то улыбнулась, не то оскалилась и, поигрывая тяжелой цепью, бросила: - Не сдам я тебя, инквизитор, не бойся. - С чего это? - изогнув бровь, он замер в проходе, кажется, даже дышать перестал, ожидая чего угодно: насмешки, ненависти, но никак не милосердия и попыток помочь. Она по-кошачьи тряхнула головой, скидывая пряди с лица. Он удержал руку, потянувшуюся было поправить ей волосы. Это было странно, мелькнула быстрая мысль. Ведьма широко улыбнулась одними лишь губами и посмотрела ему в глаза. - Не хочу еще один грех на душу брать. Своих хватает. Он коротко хмыкнул. - Зря. Многие считают, что так можно искупить свою вину. Так сказать, мир очистить. - Убийство человека не может быть искуплением. Мы оба это знаем. И мы люди, - серебро в глазах сверкнуло сталью, - Ты тоже так считаешь. Не нужно иметь власти над эмоциями, чтобы понять это. Ты же чувствуешь, я не лгу. Он тяжело вздохнул. Непрошеный дар и правда твердил, что чуть ли не впервые за весь разговор, она действительно хочет помочь ему, желает добра и жизни. Что каждое ее слово - истина. - Ты первый, кто пришел со мной поговорить, а не издеваться над пойманным нелюдем. Вот оно что. Инквизитор тряхнул головой. В усталом сознании всплывали обрывки фраз, своих и чужих: "Надорвались, господин Инквизитор?" "Вы сами в это верите?" "Мы оба люди" "Не хочу грех на душу брать" "Я не сдам тебя" "Ты первый, кто пришел со мной поговорить" Он вновь тряхнул головой. Стоял, сверля усталым взглядом стену. Камни. Старые, обветшавшие, выдолбленные и относительно целые. Один из них был серым, сбитым, будто его долго и упорно ковыряли, другой - бурым, как ни странно, целым и даже не замызганным. Третий еле держался в стене, грозясь упасть в любой момент. Его взгляд замер. Рядом с этим камнем крепилась цепь. Ржавое погнившее кольцо развалилось бы, если он выпал... В своих воспоминаниях ведьма кидала тумбу в человека. Что ей хрупкий камень?.. Не успев толком подумать и опасаясь ошибиться, он произнес: - Каждый сам творит свою судьбу, верно? Ведьма недоуменно выгнула бровь, проследила за его взглядом и усмехнулась. Коротко кивнула, нарочито лениво бросила: - Возможно, господин Инквизитор, возможно. *** Следующим утром городок гудел, непривычно суетился, захлебывался передаваемой из уст в уста нежданной, страшной новостью - пойманная накануне ведьма сбежала прошлой ночью, оставив инквизицию с пустыми руками и разрушенной неведомой силой кладкой некогда толстой каменной стены. Инквизитор задумчиво осмотрел выбитые камни и мысленно присвистнул. Сильна ведьма! Мыслью целую стену разбить. Он-то думал, она просто камень выбьет... Его коллеги с хмурым видом ходили рядом, шипели, суетились, пытаясь сообразить, как выкрутиться и уладить ситуацию, вслух и мысленно проклиная беглянку. Сэм подозрительно косился на него, но ничего не говорил. Старательно прятал глаза и отворачивался. Инквизитор тихо усмехнулся и пошел внутрь. Холод все еще пробирал до костей.