Часть 1

Позорно отдавать всё, взамен на ничего.    Позорно снимать маску перед Шэдоу, зная что он не узнал. А он умеет узнавать, узнаёт по голосу.    Здесь ему приходится всматриваться в каждую сраную шерстинку, потому что Инфинит в его памяти не просто размазанный отпечаток, ему на деле всё равно — также как и всё равно на случайный камень по дороге, тормоз на мотоцикле или врученную листовку.    Инфинит рушит нового себя также как и здания над жителями, его лицо — тень прошлого и свет для будущего. Его лицо сейчас хмурится под серой ввысью и расплывается между розоватовыми частицами. Тучнеет и теряется.    Показалось что один фантом стускнел в поедающем звуком ушах, если это не был перебитый связью коммуникатор Шэдоу.    Верхние зубы прошлись по нижним: медленно и непомерно сильно.    Голова Инфинита наклонилась вниз, но глаза смотрели прямо. Он высокомерен и горделив, пока зрачки не уменьшаются в обиде. А обида стекает жутко противно — сначала проходит куском по горле, потом оседает в груди и осколками расплавляется в конечностях. Настолько горячо, что ему пришлось встрепехнуться для остуды.    Остуды в себе или в них. И всё для того чтобы он сухо ответил: —Не помню таких. Как будто этот ёж, блядь, хоть что-то помнит.    Потому что для него каждое шакалье отродье в группе Инфинита — хруст в ушах при жевании. Он рефлекторно свыкся и позабыл.    Но Инфинит каждую ночь ворочится в тех кошмарах, когда сквозь сплетений зелени его глушили крики агонии, ослепляли алые всплески и обездвиживал хриплый голос. И даже поток воды тогда замолк, он заставил его слушать.    Спасибо всем, кто сделал нас сильнее. И он сделал, сделал незаживающий шрам по среди сердца, и, "на всякий пожарный" брызнул туда ядом. Шэдоу — не проблема Инфинита, он — его последствие. Проблема Инфинита в чрезмерной рефлексии, взвешиванию решений и перестройке мира.    И когда доктор Айво начинает заикаться о власти, ЭггманЛенде и прочем старческом маразме — Инфинит кивает головой и молча уходит. Он не заинтересован в поработизме света, он заинтересован в построении правильной иерархии и принятии обществом жестокости: выживает сильнейший, ведь иначе никак — так он характеризует идеологию.    Но он охуеть как ненавидит когда жестокость оборачивается к нему: неспеша и устрашающе. Особенно если у этой жестокости кровавые глаза.    Особенно если эта жестокость уходит во мрак и возвращается тенью.    Инфинит проклинает каждую травинку, потому что она возвращает его в страшные воспоминания, она на зло ещё дрожит и покачивается от ветра. Он не ненавидит зелёный, потому что тогда весь мир всецело окрасился в чёрный, он ненавидит Шэдоу. —Неважно вокруг всё иллюзия или нет, я сделаю твою смерть вполне реальной, — ткани пространства разрываются по мере того, как маска охватывает морду, а Шэдоу ощущает что его иголки приподнимаются, взамен всполосовывая кожу холодными штрихами. Он даже и не почувствовал как кровь сползла, он и не чувствовал когда патроны отбивались от тела. —Не делай вид, что разобрался со мной, даже не приступив.    Вспышка пронзила сначала глаза, а потом вошла куда-то в тело. Переливалась и пульсировала вместе с сердцем. А оно вообще есть?    Позорно знать, что Шэдоу наконец понимает с кем имеет дело. Инфинит чувствует себя отвратительно — словно вылез из бурлящей воды. Он весь мокрый, но уже не от волн, а от страха и пота.    Но себе он никогда в этом не признается. Признать — значит проиграть, а проигрывать он не смеет даже себе. Инфинит очертил под собой десятый круг на который пришлось падать, и клянётся всей его уже мёртвой шайкой, он скоро поставит крест.    Сквозь настырную пыль прорезался силуэт — наглый, неутешный и до какого-то чёрта проводимый к боли у лба. Не понять сколько времени прошло, но у Шэдоу появилась портупея вместе с курткой,  а значит или этот мудак перестал верить в свои силы или стал, сука, мёрзнуть.    Он проворчал что-то про шакалов и их долголетие, а потом наконец добавил разборчивое: —Ты мне не нравишься как минимум потому что добавляешь работы под конец дня, — у Инфинита аж когти вглубь земли вонзились, он попытался съязвить, но кровь с языка так заполнилась, что позорно было открывать рот: всё выльется.    Горло запекло от желчи, а затем нос, пришлось опустить взгляд ниже чтобы увидеть как разряды малахитового электричества проходились через грудь, он видел как локоны только что вырванных и белоснежных волос зажимаются между пальцами Шэдоу, его оскал и словно до конца рухнувший мир. Может, он ошибался, может, пару месяцев назад он был ещё немного цел. Но уже поздно. Потому что Шэдоу — не победитель. Шэдоу — счастливчик. Он ноет о потерях даже не видя сколько получает. Потому что Инфинит пиздел, когда говорил что не получает эстетическое удовольствие видя свою иллюзию ежа.    Может, не только эстетическое.    Наконец копьё растворилось куда-то в кровеносную систему, заставляя нижнего отхаркивать уже чуть ли не прозрачную кровь от количества перемешенной слюны. —Раньше ты болтал много, но никак не по делу, — Шэдоу наступил на него и склонился, —А сейчас что? —А сейчас оторву язык тебе я, — он чуть ли, хрипло, не крикнул, пафосно махнул помятым хвостом, как будто не хуйню сморозил. Но поймёт он это уже на утро, если вообще проснётся. Ёж хмыкнул, взялся за ухо и швырнул в стену какой-то руины.    Где он находится и когда уже сдохнет его не интересовало. Почему рулетка судьбы вечно не улыбается в его сторону, посылает к нему после войны и пробуждения именно Шэдоу — единственный злоебучий вопрос. Он подходил к нему медленно, растягивая боль от всех увечий.    Садист тут только Инфинит, и это заключительная причина почему Шэдоу расправляется с ним также.    Шэдоу выпрямился и сжал кулаки. Обычно в таких моментах спрашивают о последнем слове — но Шэдоу не тот, кто станет. А Инфинит и вовсе тот, кто их за тебя сам скажет и потом ещё на три жизни вперёд о тебе проповедает. Вообще, Кубот говорил что он может писать стихи, но свободное время Инфинита занято планированием съязвления покрасноречивее, как будто кому-то не похуй как он там высказал слово чётче любого диктора.    Вообще, Инфинит бы мог стать хорошим поэтом, если бы выёбывался поменьше.    В глазах темнело и щипало, но это не мешало перехватить руку Шэдоу и держать её до тех пор, пока мозг не отключится. Пусть делает вид будто не знает что у Шэдоу ноги и вторая рука свободны — ему так проще.    Он зашипел и вырвался, потому что рация издала точно такой же звук. А потом пробил уши женский голос, а потом ещё один, уже повыше, кажется кого-то из Сопротивления. Удивительно, что это жалкое сборище ещё не распалось. Шэдоу что-то крикнул, злобно прожестекулировал и потёр переносицу. Затем во время разговора сделал пару кругов, притоптав траву, согласился и присел возле тела Инфинита. Пересчитал сломанные кости как будто не было легче пересчитать целые. Так скривился, что добавив ему чуть больше надменности — может, он бы улыбнулся. —Вставай, если есть чем. Отработаешь у нас, — Шэдоу поднёс руку, до жути красную, что увидеть белый оттенок можно было только если вывернуть перчатку наизнанку. Позорно когда тебе дают второй шанс.           Ещё позорней, если ты соглашаешься.