Часть 1

1. Я выхожу из здания главного штаба, оставляя за спиной лозунг «Докажи, что достоин!» и длинную череду ступеней. Держу в руках пухлый конверт с копией личного дела. Почти восемь лет службы — вся сознательная жизнь. До конца очередного контракта всего несколько месяцев. Столько же на решение, заключать ли новый. Когда я поступила на службу — дала себе два года. Думала заработать немного денег и вернуться за периметр. Молодая была, глупая. Осталась на восемь лет. Молодость прошла, а насчет глупости не могу сказать точно. На площади возле главного штаба журчит фонтан, в высаженных вкруг деревьях шумят юркие маленькие птички. На скамейке дремлет большой полосатый кот. Когда я впервые оказалась внутри периметра, удивилась тому, сколько здесь котов. Бродят по улицам, клянчат еду у магазинов и столовых. «Какая, должно быть, сытая здесь жизнь, — думала прошлая я. — Какое это удивительное место, если котов здесь не едят, а кормят». Жизнь и вправду оказалась сытой, да и удивляла с завидным постоянством. Присаживаюсь на край скамейки, чтобы не потревожить кота, вскрываю конверт. Пролистываю личное дело до самого конца, смотрю на восьмизначную цифру жалования, скопленного за годы службы. Выглядит солидно. Я смогу купить собственное жилье и личную машину, нанять кухарку или горничную. Жить в свое удовольствие там, за периметром, подальше от службы, лозунгов, проверок… от всего, что составляло мою жизнь все восемь лет. Я могу не продлевать контракт, но не знаю, готова ли к этому. Кот мурчит и ластится, поставляя под руку мохнатую голову. Совершенно меня не боится. Я глажу кота, он тычется в ладонь мокрым носом. Я не хочу задаваться вопросом, смогу ли жить в мире, где котов едят? 2. Подготовка к параду проходит суматошно и скомканно. Швейный цех сначала задерживает костюмы, потом путает размеры. Кто-то теряет пост, кто-то голову, но сроки летят псу под хвост. Переделка идет в авральном режиме, финальная репетиция сдвигается трижды, при этом парад нельзя ни отменить, ни перенести. Нельзя, несмотря на то, что из-за периметра приходят тревожные вести о массовых волнениях и попытках взятия стен. Если перенесем парад — покажем свою слабость. Признаем происходящее за стенами реальной опасностью, а не мышиной возней, как это представляют громкоговорители. Тогда и я потеряю голову, и не придется думать ни о следующем контракте, ни о чем-либо еще. Мне докладывают, что периметр на замке, что пропускные пункты переведены в усиленный режим. Я верю докладам, но все равно прохожу посты с инспекцией. Опыт показывал, что бдительность не бывает лишней, вот только давался дорогой ценой. В мире, где каждый доказывает, что достоин занимаемого места, знаниями делятся неохотно. Учатся на своих ошибках, пожиная плоды неправильных решений, отвечая за последствия. Этот урок я усвоила быстро, отделавшись, так сказать, малой кровью. Тогда я сдавала физподготовку на второй контракт. Бежала на выносливость. Бежала как в последний раз, словно от этого зависела моя жизнь, стремясь показать, что за год научилась многому и теперь действительно достойна. Получилось десять километров. На восемь лучше, чем вступительные два. Прирост показателя в четыреста процентов. Я была горда и счастлива. День или два ходила, задирая нос. А потом получила плановые показатели на конец следующего контракта и буквально рухнула с небес на землю. Я могла сделать два с половиной и пройти отбор. Потому что два с половиной лучше, чем два. А на следующий контракт три будет лучше двух с половиной. Никому не нужны мои четыреста процентов. Достаточно показать положительный рост на следующем тесте. Только мне этого никто не сказал. Пропускные пункты закрыты на вход и на выход. Громкоговорители вещают, как хорошо внутри периметра и как опрометчиво выходить за его пределы, когда другие достойные стремятся занять освободившееся место. Они не врут — немного недоговаривают. На четвертом контракте был случай, когда молодой курсант подменил запись. Почти не исказил ее, так что подмена несколько дней оставалась незамеченной, вещая над пропускным пунктом чуть большую правду, нежели согласованные записи. Этого хватило, чтобы начались ненужные и неудобные вопросы. До актов неповиновения не дошло. Курсанта нашли. Я его допрашивала. Не люблю об этом вспоминать, хотя он во всем сознался и вины не отрицал. Не просил снисхождения. Просил не прятать правды. Жалко курсанта. Молодой был, наивный, неопытный. Но на таких ошибках учатся уже другие. Недвусмысленно и показательно. Наглядно. Оставляю на пропускных пунктах дополнительных дежурных и возвращаюсь к подготовке парада. День основания периметра не должен быть забыт. Для меня это не просто лозунг — это обязанность. Одно из условий контракта — поддержание существующего порядка. Я занимаюсь этим всю сознательную жизнь. Я не умею ничего другого. И это еще один грузик на чашу весов, не знаю, почему для меня он тяжелее десятизначной суммы. 3. К десяти утра горожане стягиваются к центру, заполняют площадь вокруг отреставрированного довоенного стадиона и места на его трибунах. Стадион огромен, но не вмешает всех желающих. Я смотрю на людское море, замершее в предвкушении зрелища, чувствуя необъяснимое волнение. Пытаюсь задавить его, задвинуть на задворки сознания, но оно выныривает оттуда с невероятным упрямством. Пытаюсь сосредоточиться на организации парада. Прохожу мимо массовки, гибких и стройных курсанток, повторяющих сложные гимнастические элементы, мимо музыкантов, начищающих и без того сверкающие инструменты. Краем глаза вижу затянутую в корсет девушку — дочку кого-то из совета генералов. Думаю, пришлось ли ей доказывать, что она достойна. У нее красное лицо и мокрые от пота волосы. Из-под шнуровки выглядывают складки тучной плоти. Она дышит мелко и часто, словно уже отработала свою программу. Я понимаю, как ей тяжело, и в голове рождается новый вопрос: то, что она здесь — это бремя или привилегия? Какие обязанности предполагает ее контракт, заключенный без ее ведома, просто по факту рождения. Думаю, какой выбор сделать мне, искренне не понимая, почему же он до сих пор не сделан. Парад начинается под гул трибун. Экраны транслируют изображение на площадь. Участники выходят на поле, движения отчетливы и слажены, отрепетированы многократными повторениями и доведены почти до автоматизма. Построение занимает несколько минут, почетный караул замер. Когда построение заканчивается, вступает оркестр. Гимн внутренней территории звучит громко и пронзительно, заглушая шум трибун. В первые секунды я не слышу даже собственных мыслей. По спине бегут мурашки, мелкие волоски встают дыбом. В небо взмывают перепуганные птицы. Я ощущаю торжество момента и величие внутренней территории. Это чувство не притупляется, не сглаживается со временем. В отличие от лозунгов оно отзывается во мне ощущением сопричастности. Слова гимна сами срываются с губ, рука взлетает к фуражке. Я не сразу понимаю, что происходит. Сначала вижу, как над трибунами взлетает что-то яркое. Оно летит по параболе, одновременно слишком быстро и слишком медленно. Я успеваю разглядеть в предмете бутылку с зажигательной смесью и горящий фитиль, но не успеваю ничего сделать. Я командую тревогу и бросаюсь вперед, дергая за рукав командира почетного караула, пытаюсь хоть чем-то привлечь его внимание. Мой голос тонет в оглушительном гимне, хотя я кричу изо всех сил. Я бегу, как в замедленной съемке, хотя выкладываюсь куда больше, чем на четыреста процентов. Трубач поднимает голову, в начищенной меди его инструмента отражается горящий фитиль. Музыка сбивается, превращаясь в шум, потом нелепо умолкает. Я успеваю услышать свою команду: — Назад! Трубач отступает, налетая на задние ряды музыкантов, бутылка жидкого огня разбивается о его плечо и растекается пламенем. Еще несколько фитилей вспыхивает в небе, устремляются вниз, в самый центр стадиона, где стоит передвижная трибуна. Музыканты бросаются врассыпную. Я командую: — Без паники! — но меня никто не слышит. На трибунах начинается давка, среди участников парада суматоха. Трубач еще живым факелом обозначает хаотичное отступление, пока кто-то из почетного караула не валит его наземь в попытке сбить пламя. Я вижу это краем глаза, пока бегу к центру стадиона. Звучат выстрелы. Охрана на трибунах приходит в себя, начинает действовать. Никто не пытается взять поджигателей живыми — бьют наповал, не опасаясь сопутствующих жертв. Передвижная трибуна в центре стадиона занимается пламенем. Курсантки из массовки бегут прочь, разрушив строй. В своих костюмах они похожи на растревоженных рыжих муравьев. Горючая жидкость вязко растекается по траве. Струйки черного дыма ползут над стадионом. Генеральская дочка, что должна была стать звездой сегодняшнего парада, плачет навзрыд, словно ребенок, даже не пытаясь спуститься с трибуны. Пламя пожирает бумажные цветы и ленты, поднимается вверх. Я не пробую до нее докричаться, заранее смиряюсь с тем, что сегодня мой голос звучит в пустоту. В три прыжка я забираюсь наверх, хватаю девочку за плечи. Пытаюсь поймать визуальный контакт. Она уже не плачет, судорожно пытается вдохнуть. Я трачу несколько секунд на то, чтобы разрезать кортиком шнуровку корсета. Всерьез опасаюсь, что она задохнется прежде, чем мы окажемся внизу. Верхний ярус резко вспыхивает, я хватаю девчонку за руку и прыгаю, увлекая ее за собой. Дальнейшее вижу фрагментами, бегущим телевизионным кадром: полуголая окровавленная девушка, выставившая на всеобщее обозрение свои необъятные телеса; командир почетного караула, склонившийся надо мной; его опаленные перчатки и обожженные ладони; голоса, слившиеся в общую какофонию, и черный дым, поднимающийся над горящей травой. Дым темнеет, скапливается, накрывает чернотой все вокруг. Я пробую подняться на ноги, но чернота поглощает меня. Фрагменты заполняются темным, словно кто-то выключил телевизионный экран. 4. Пробуждение приносит дурные вести. Я в госпитале. У меня сломано колено, и это уже не диагноз, а приговор. С контрактом все ясно: я не сдам физподготовку, моя служба закончена. Я свободна от необходимости принимать решение, теперь моя дорога — за периметр. Я могла бы преподавать в училище, возможно, мой опыт был бы кому-то полезен, но для этого есть много других достойных кандидатов. Могла бы пойти в обслуживающий корпус, но не умею ни шить, ни готовить. Я думаю о том, что неплохо будет завести в доме кота, что дом придется выбирать без второго этажа и даже без мансарды, а помимо горничной и кухарки нанять еще и водителя. Я думаю, что теперь меня ждет тихая жизнь. Я верю, что ее заслужила, но не могу придумать, чем, кроме кормления кота, буду в ней заниматься. Я чувствую себя ненужной, выброшенной. Это угнетает. Когда я выписываюсь из госпиталя, с удивлением узнаю, что мой контракт продлен, а в награду за спасение генеральской дочки я признана достойной иметь отдельную квартиру с кухней и душевой. В тот момент я думаю, что это повод научиться готовить. Характер моей службы меняется, меня переводят в штаб, и самым тяжелым испытанием становится подъем по ступеням каждое утро. Я заново учусь ходить и все еще верю, что колено хоть немного восстановится со временем. Я понимаю, что этот контракт последний, и углубляюсь в теоретические знания, вечерами, словно курсант, штудируя основы военной подготовки. Опыт службы позволяет взглянуть на этот курс совершенно с другой стороны. Научиться готовить мне так и не удается. 5. Лестница, ведущая к учебным корпусам, невысокая, но мне дается с огромным трудом. Каждый шаг сопровождает боль, колено не слушается, почти не гнется. Трость выручает слабо — ступени словно сопротивляются. Я иду, стиснув зубы. Я давно привыкла, что теперь калека, можно сказать смирилась. Контракты давно позади, теперь я преподаю курсантам основы военной подготовки. Иногда делюсь секретами, которыми не принято делиться. Это хорошая жизнь, неработающее колено не слишком высокая плата за нее. Лестница остается позади. Я перевожу дух и выхожу к скамейкам у входа. Мои новые курсанты курят в ожидании занятий, гладят местных котов. Я тоже закуриваю, подходя ближе. Коты узнают меня, трутся об ноги, приветствуя. Курсанты недоверчиво косятся в мою сторону, но ничего не говорят. В отличие от котов они меня еще не знают. Офицер охраны кивает мне издалека, не оставляя своего поста, я улыбаюсь и киваю в ответ. Это наш ритуал приветствия. Он не меняется уже многие годы, с тех пор, как он поступил на службу. Некоторые вещи остаются неизменными, несмотря на ход времени, и это греет мое сердце. Сигарета медленно тлеет в моей руке, я успеваю затянуться всего несколько раз, отвлекаясь на котов и курсантов. Когда столбик пепла уже почти касается моих пальцев, я стряхиваю его под ноги и ищу глазами баночку для окурков. Обычно она стоит на лавочке, но сегодня кто-то поставил ее на землю. Я смотрю на баночку. Никто не думает предложить мне помощь. Будь это не первый учебный день, все бы сложилось по-другому. Я наклоняюсь, опершись на трость, коты бросаются к опущенной руке, требуя ласки и рискуя обжечь мордочки. Я подаюсь вперед слишком быстро, стремясь уберечь котов, и не удерживаю равновесие. Колено в очередной раз меня подводит, я утыкаюсь ладонями в пыль, стремясь предотвратить падение, роняю баночку и трость. Курсанты приглушенно смеются. Офицер охраны оставляет свой пост, подходит ко мне, подает руку, помогая подняться. Я благодарю его чуть смущенно и искренне. Он улыбается и предлагает проводить меня в аудиторию. Курсанты умолкают, наверное понимают, кто я такая. Я не держу на них зла. В аудитории прохладно и тихо, как всегда перед началом занятий. Я сажусь за стол, достаю толстый журнал, что заполняю из года в год. Он уже почти исписан. Вывожу на чистой странице дату и название курса, а потом отлистываю журнал к началу. Перед глазами мелькают исписанные страницы, а потом раскрываются на первом развороте. Я смотрю на выцветшие чернила, на выведенную моей рукой дату и понимаю, что прошло уже двадцать лет.